Антон Абрамов – Грехоедка (страница 1)

Грехоедка

Часть I. Вес хлеба

Глава 1. Дом с гробом

Гроб входит в дом раньше меня.

Дай держит створку калитки плечом, пока двое мужчин разворачивают носилки между каменной стеной и кустом розмарина. Моя машина стоит поперёк узкого въезда: я оставила её там, где заглох двигатель после трёх попыток припарковаться, и теперь задняя дверь фургона не открывается до конца.

— Ключи, — требует Дай.

Я ещё не успела снять руку с дверцы.

— Зачем?

— Машину переставить.

Он протягивает ладонь. Кожа у основания пальцев потемнела от дерева и металлических ручек; ногти подстрижены коротко, на запястье старые часы с белым циферблатом. В детстве я знала по этим часам, сколько времени остаётся до закрытия крышки. Дай не менял их или выбрал новые, похожие настолько, что разницу уже некому подтвердить.

Я снимаю кольцо с двумя ключами и брелоком суда, кладу ему в ладонь. Дай передаёт связку помощнику, называет положение сиденья и просит не тянуть ручной тормоз до щелчка: моя машина, по его мнению, разговаривает громче владельца. Помощник садится за руль, освобождает въезд и ставит автомобиль вдоль стены.

Ключи возвращаются Даю. Он убирает их во внутренний карман куртки, потому что руки помощника уже заняты носилками.

— Отдашь?

— В доме.

Он поворачивается к фургону.

На носилках лежит закрытый транспортировочный чехол. Чёрная ткань натянута у плеч, ремни проходят через металлические скобы, молния застёгнута до самого края. Я вижу только форму тела и карточку возле изголовья.

OLWEN PRITCHARD.

Распечатано заглавными буквами. Под именем дата рождения и сегодняшняя дата.

Дай проверяет нижний ремень.

— Через переднюю не пройдём. Стол убрали?

Из дома отвечает Гвен:

— Убрали всё, что вы велели. Мейри вернула половину на место.

— Значит, уберите ещё раз.

Мужчины поднимают носилки. Дай идёт первым, спиной в дом, считает ступени и предупреждает о низкой притолоке. Я остаюсь у калитки, пока карточка с именем Олуэн не исчезает в прихожей.

Дорога из Кардиффа заняла меньше трёх часов. Последние двадцать минут я ехала по местам, названия которых знала раньше дорожных знаков: Лланфиллин, поворот у закрытой заправки, каменная стена, за которой весной лежали новорождённые ягнята. Я не останавливалась. На рабочем телефоне оставались два вызова от Нии Харт, сообщение секретаря суда и голосовая запись Ффион, где она просила не входить в дом одной.

Я приехала не одна. В доме уже были все.

Мейри появляется на крыльце. Чёрное платье доходит до середины голени, на груди серебряная брошь в форме листа, волосы уложены так, чтобы ни один конец не касался лица. Она оглядывает меня от туфель до воротника и выбирает, с чего начать.

— Ты похудела.

— Олуэн умерла.

— Одно другому не мешает.

Она отступает, пропуская внутрь.

В прихожей сняли коврик, узкий стол перенесли к лестнице, фотографии со стены составили на подоконнике. Моя детская карточка из начальной школы стоит лицом к стеклу. Рядом портрет Бранвен в форме районной медсестры и снимок Олуэн возле часовни, где она держит поднос с чашками. Кто расставил их в таком порядке, неизвестно.

Дай уже открыл транспортировочный чехол. Гроб стоит в передней на деревянных козлах; крышка прислонена к стене внутренней стороной наружу. Светлое дерево без лака, латунные ручки, белая ткань внутри. Олуэн лежит на спине, руки сложены ниже груди. На ней тёмное платье, которое я видела в шкафу каждый раз, когда приезжала: плотная ткань, высокий ворот, мелкие пуговицы до пояса. Нижнюю пуговицу заменили другой, чуть крупнее и темнее.

Лицо подготовили осторожно. Волосы убраны от висков, рот закрыт, подбородок поднят выше, чем она позволяла при жизни. Глаза не оставили ей никакой работы.

Я подхожу ближе.

Смерть Олуэн подтверждают предметы. Карточка на фургоне. Бумага Дая. Люди в доме. Само лицо могло бы принадлежать сну, если забыть, что Олуэн никогда не лежала на спине и не складывала руки без причины.

Гвен выходит из кухни, вытирая ладони о фартук. Она ниже меня, широкая в плечах, с седыми волосами, собранными у затылка деревянной шпилькой. На фартуке мука. Значит, хлеб уже начали.

— Поздоровайся, — просит она.

— Она не услышит.

— Ты услышишь.

Я смотрю на Олуэн.

— Я приехала.

Гвен кивает, принимая фразу за выполненное действие, и возвращается на кухню.

Мейри встаёт у крышки.

— Дай привёз её раньше, чтобы всё успели до ночи.

— Что именно?

Она не отвечает. Поправляет край белой ткани у плеча Олуэн, хотя ткань лежит без складки.

У буфета стоит доктор Хауэлл.

Я замечаю его лишь сейчас: тёмный пиджак с узкими лацканами, светлая рубашка, трость прислонена к стене, в руках чашка без блюдца. Ему семьдесят восемь; возраст я знаю из ежегодных поздравлений часовенного комитета, которые Олуэн вырезала из местной газеты. Белые волосы зачёсаны назад, лицо стало уже, но голос сохранился.

— Эйра.

— Доктор Хауэлл.

— Гарет. Вы давно не пациент.

— Вы давно не врач.

Угол чашки касается его нижней губы. Он не пьёт.

— Официально — да.

— Что вы здесь делаете?

— Гвен позвонила мне утром.

Из кухни доносится:

— Потому что районный врач ехал сорок минут.

Хауэлл ставит чашку на буфет.

— Я приехал первым, убедился, что реанимация не требуется, и дождался дежурного врача. Свидетельство оформлено им.

— Во сколько вы приехали?

— В семь двенадцать.

— Кто нашёл Олуэн?

— Гвен.