Антон Абрамов – Эхо говорит первым (страница 5)

— Она будет плакать.

Мой голос внутри записи просил её о чём-то. Слова ещё собирались, оставался один сорванный тембр. Женщина понимала меня, и это понимание страшило её сильнее лезвия.

— Попросит простить её.

Я услышала собственную фразу через её тело.

Прости меня.

В ней находилась необходимость, не оставлявшая места для другого движения. Я держала нож как инструмент завершения, весь доступный мир сузился до моей руки и раны под левым ребром. Женщина знала это и ждала следующего действия.

Седьмой удар прошёл через механизм.

Моя рука повернула лезвие.

Боль вошла сразу, широкая и ослепляющая, разлилась под левыми рёбрами и отдала в плечо. Вчерашний мальчик удерживал край лестницы справа. Пел поднимался у западной двери. Женщина занимала левую половину тела, а я удерживала между ними своё имя.

Крик зала дошёл через толщу Эха.

Вара коснулась моего запястья и нашла пульс. Её пальцы удерживали связь с настоящим телом. Профессиональная дисциплина оставила её рядом, когда остальных тянуло вмешаться.

— Смотрите на меня.

Я видела женщину в белом свете.

— Нора. Назовите имя.

Голос продолжил:

— Она повернёт лезвие.

Левая сторона грудной клетки сжалась. Мышцы защищали место будущей раны. Я выпрямилась, открыла диафрагму и нашла внутри навязанного ритма короткий промежуток.

— Нора.

Имя вышло на два голоса. Мой лежал ниже, женский дрожал над ним.

Вара подняла свободную руку, показывая председателю, что связь сохраняется. За решёткой наконец пришли в движение. Один судья потянулся к аварийному колоколу, сосед удержал его запястье: удар мог войти в запись и повредить последовательность.

Председатель держал ладонь над печатью Корина.

Женщина в третьем ряду встала.

Серое платье расправилось у её ног. Красная нить мелькнула на внутренней стороне рукава. Одной рукой она держалась за спинку переднего сиденья, вторую прижимала к левому боку — туда, где через семь дней должно было войти моё лезвие.

Её лицо я видела сразу в двух временах.

Сейчас кожа побледнела от потрясения, рот оставался приоткрытым. Волосы были собраны у затылка; возле виска выбилась одна прядь. В Эхо белый свет ломал черты, боль стягивала губы, та же прядь лежала на щеке. Между двумя лицами оставались семь суток.

Она убрала ладонь от бока.

Серая ткань оставалась чистой.

— Это мой голос.

Реплика дошла через зал и через запись. Тембр совпал сразу. Живой голос звучал полнее, опирался на свободное дыхание; внутри Эха та же гортань работала на последних остатках воздуха. Сходство ощущалось мышцами раньше слуха. Под моим языком возникло напряжение, свойственное ей на согласных. Лёгкие требовали более высокого вдоха.

Эта женщина находилась во мне с профессионально доказуемой точностью.

Вара повернулась к третьему ряду.

— Назовите имя.

— Ада Моррен.

Фамилия открыла в памяти обугленные плиты Фонарной площади и Орена Моррена под охраной; тела погибших уже унесли под закрытыми полотнами. Я вела процесс и потребовала высшей меры. Через два месяца Арден назначил меня старшей Слушательницей.

Дочь Орена стояла в третьем ряду и слушала собственную смерть моим голосом.

Ада подняла подбородок. Страх жил в горле, речь сохраняла ясность. Я почувствовала уважение раньше, чем успела решить, заслуживает ли она его.

Она втянула воздух.

Её губы беззвучно собрали первые движения следующей фразы.

— Я пойму…

Моя гортань сократилась на один вдох позже.

— Я пойму, зачем она это делает.

Ада прижала пальцы к горлу.

По залу прошёл общий выдох. Она опередила голос лишь на несколько секунд. Этого хватило для нового невозможного факта.

Вара подошла к ней. Йорен освободил проход, председатель оставил распоряжение при себе.

Эхо всё ещё держало меня.

Белый свет поднимался. Женщина теряла воздух. Нож оставался в ране. Следующая часть записи существовала, однако связь истончалась: после поворота лезвия внимание распадалось, слух уходил в низкий гул механизма.

— Она думает, что спасает…

Голос оборвался.

Серебряный след вспыхнул у краёв, середина стала бледнее. Я втянула воздух собственным ритмом и удержала его, пока тело Ады выходило из моей грудной клетки.

Медный настил и нож исчезли одновременно, оставив меня в Главном зале с памятью будущей боли.

Колени выдержали, гортань сохранила голос. Левая рука сама легла под рёбра, туда, где Эхо удерживало рану. Кожа под тканью оставалась целой. Мышцы живота сокращались вокруг отсутствующего лезвия.

Вара осматривала Аду. Она расстегнула верхнюю часть серого платья, провела пальцами по левому боку и проверила кожу под пятым ребром, затем положила ладонь на диафрагму.

— Вдохните глубже.

Ада выполнила просьбу. Лёгкие раскрылись свободно.

— Боль?

— Здесь.

Она указала место из Эха.

— Сейчас?

— Осталась после голоса.

— Кожа цела.

— Я вижу.

Ада приняла оба факта. Люди обычно выбирали тот, с которым легче жить.

Я сняла верхнюю застёжку. Пальцы слушались хуже, петля зацепилась за край следа, металл обжёг кожу. Сера оказалась рядом, осторожно отвела мою руку и начала освобождать воротник снизу. В её движениях впервые за годы совместной работы отсутствовала уверенность. Она дважды коснулась одной застёжки, прежде чем нашла механизм.

— Смотри на меня.

— Я вернулась.