Антон Абрамов – Эхо говорит первым (страница 4)

— При наличии полного фрагмента.

— А у вас его нет.

— У Суда есть оригинал.

— Вы его не слышали.

Слово ударило в место, где дыхание Пела ещё удерживало форму моей грудной клетки.

Я могла потребовать оригинал. Такая просьба остановила бы приговор, вернула дело в верхний архив и заставила коллегию объяснять семнадцать секунд. Основание существовало: контрольное воспроизведение подтвердило перемещение и исчезновение фонового механизма.

Однако передо мной оставалась вся цепь.

Вара указала временную разницу. Трое специалистов объяснили её рассинхронизацией. Два хранителя подтвердили шов. Реставратор назвал участок повреждённым. Корин стоял у двери. Его доступ сохранялся в журнале. Пел звал его, видел, ждал открытия и умер за стеклом.

Один пробел против целого дела.

Я гордилась умением завершать спор там, где другие прятались в сомнении. Арден доверял мне самые тяжёлые процессы именно за эту способность. Семьи жертв ждали моего голоса, поскольку я выдерживала решение до конца.

— Предъявленный состав достаточен, — ответила я.

Корин отпустил решётку.

Улыбка вернулась, слабее прежней.

— Вот теперь вы довольны собой.

Председатель потребовал тишины и протянул руку к большой судебной печати. Писцы приготовили красные чернила. Репортёр в первом ряду открыл заранее оставленное место на листе. За аркадами торговец ударил сахарным колоколом о поднос, проверяя хрупкость.

В третьем ряду сидела женщина в сером платье.

До этого я замечала её отдельными деталями: траурный колокольчик без языка, красную нить на внутренней стороне рукава, короткие ногти с тёмными следами печатной краски. Теперь она прижала ладонь к левому боку.

Её внимание принадлежало мне.

Я подняла текст приговора.

Горло ещё хранило шероховатость голоса Пела. Я дала телу один полный цикл: четыре доли внутрь, две удержать, шесть выпустить. Плечо приняло вес, диафрагма опустилась, голос занял привычное место.

— Суд Эха установил подлинность предъявленного голоса Пела Орсы, связь носителя следа с закрытой западной камерой, сознательное удержание спасительного доступа и причинную связь с гибелью судьи.

Защитник Корина закрыл папку.

Вдова Пела подняла лицо.

Дочь Корина сжала губы и продолжала смотреть на меня.

— На основании медицинского заключения, журнала допуска, показаний служащих и полного состава представленных материалов коллегия признаёт Корина Таля виновным в убийстве посредством закрытия спасительного пути.

Корин произнёс моё имя без титула.

— Нора.

Я продолжила формулу.

— Приговор вступает в силу после наложения центральной печати. Доступ обвиняемого к городским механизмам прекращается с момента…

Маятник прошёл верхнюю точку, а белая полоса света опоздала. Механизм уже начал обратное движение, каменный круг под моими ногами оставался тёмным. Я сосчитала четыре удара сердца, прежде чем свет пересёк зал.

Председатель опустил печать на дело Корина, и под верхней застёжкой появилось давление.

Сначала я приняла его за ошибку Серы. Металл мог сместиться после Эха Пела, воротник — натянуться на вдохе. Я коснулась серебряной петли и почувствовала тепло, уходившее глубже кожи.

Вара встала.

— Нора. Стой.

Тонкая линия поднялась от ключицы и обогнула горло, остановившись под подбородком. Серебро выступило на коже.

Зал втянул воздух.

Йорен отнял ладонь от решётки Корина.

Председатель продолжал держать печать на деле. Центральный механизм уже принял решение и отрезал мастера от городской сети.

Корин смотрел на мой след. Страх уступил место узнаванию.

Я поставила ступни шире, освободила диафрагму, втянула воздух на четыре доли и приготовилась удержать его на две. Лёгкие приняли другой ритм. Кто-то вдохнул моими лёгкими.

Глава 2. Она ещё жива

Воздух вошёл коротко и высоко, остановившись у ключиц. Диафрагма сдвинулась против моего усилия, хотя ступни по-прежнему чувствовали каменный круг и тонкую вибрацию центральной печати. След на горле разгорался изнутри. Серебряная линия давила под кожей, перестраивая мышцы гортани под незнакомый голос.

Первый звук вышел без слов — сухой толчок воздуха, которым человек проверяет, способен ли ещё говорить.

Вара уже спускалась к центральному кругу. Её журнал остался на сиденье с раскрытыми страницами. Йорен шагнул от решётки Корина и остановился у серебряной границы пола: во время самопроизвольного освобождения приближаться к Слушательнице разрешалось врачу, остальным требовался приказ председателя.

Приказ задержался.

Судьи за тёмной решёткой видели событие, для которого ещё не существовало процедуры.

Я держала зал краем зрения. Основная часть внимания уже принадлежала женщине, чьё дыхание заняло мою грудную клетку.

Тяжёлый удар прошёл через ступни.

Следующий пришёл ниже и сильнее.

Между ними вращался огромный механизм. Решётчатый медный настил дрожал, вибрация поднималась по голеням и входила в таз, где тело женщины удерживал широкий ремень. Воздух был горячим и редким. Белый свет шёл снизу, прорезая настил и окрашивая внутреннюю сторону век.

Женщина знала это место.

Я впервые чувствовала его через неё.

Третий удар пришёл ближе. Звук обладал весом и сжимал рёбра раньше, чем достигал слуха. Рядом работал человек, который дышал сквозь слёзы. Я узнала собственный ритм: вдох на четыре доли, сорванная задержка, выдох, разбитый несколькими толчками.

Я плакала в её последних минутах.

Её рука лежала на моём запястье. Пальцы были горячими, ладонь скользила. Между нашими телами находился короткий нож. Рукоять упиралась мне в основание большого пальца, лезвие уже вошло под левое ребро женщины.

Пятое.

Я знала точное место по сопротивлению тканей. Знала угол. Для следующего движения требовалось совсем немного силы.

Моя гортань открылась.

— Через семь дней меня убьёт Нора Вей.

Женский голос звучал низко и срывался от нехватки воздуха. Он выходил из моего рта и проходил через зал с той же ясностью, с какой минуту назад звучал Пел. На верхней галерее кто-то уронил программу. Бумага скользнула по ступеням и остановилась у ног распорядителя.

Я попыталась прервать освобождение приёмом, которому училась с семнадцати лет. Язык прижался к нёбу, голосовая щель закрылась, воздух ушёл к носовым ходам. След перехватил управление раньше. Серебро под подбородком стало горячее, мышцы подчинились иному дыханию.

— Нож войдёт под пятое ребро.

Внутри Эха лезвие двигалось вместе с моим пульсом. Женщина смотрела на меня с расстояния вытянутой руки. Белый свет оставлял верхнюю половину лица в тени. Я видела рот, подбородок и прядь волос, прилипшую к щеке. Моё лицо существовало в её восприятии отдельными участками. Глаза она различала хуже, чем нож.

Шестой удар.

Где-то ниже загрохотала цепь. Воздух стал суше. Женщина втянула его и получила лишь половину нужного объёма.