Антон Абрамов – Двенадцатая глава (страница 9)

— Значит, вы видели не отдельные строки, а всю страницу целиком? — уточнила Вера.

— Достаточно, чтобы понять, что детям раньше предлагали более честные развлечения.

Глеб резко повернулся к ней.

— Вы вчера читали её вслух, когда звонили мне?

— Я продекламировала две строки, чтобы ты перестал изображать усталого святого и приехал, — сказала Варгина, с неожиданной злостью стукнув ложечкой о блюдце. — А что мне оставалось, если эта дрянь полезла из стены и пахнет, как мясная лавка при Николае Павловиче?

В комнате стало теплее. Не душно, не просто жарко от батареи, а именно сыто, с тяжёлым теплом закрытого помещения, где долго держали еду, влажную шерсть и старые тела. Вера посмотрела на печь. Жирное пятно у заслонки увеличилось, поблёскивая в углублениях изразцов. По белой эмали медленно спускалась прозрачная капля.

— Печь не действует? — спросила она, хотя ответ был очевиден по замурованному устью и электрическому обогревателю у кровати.

— В этом доме многое не действует официально, что не мешает ему вредить жильцам фактически, — ответила Элеонора Матвеевна. — Глеб, открывай нишу, раз уж привёл свидетельницу с фамилией.

— Не фамилия открывает стены, — сказал он и достал из футляра тонкие инструменты. — И если за ней лежит то, о чём я думаю, вам стоило вызвать не меня, а санитарную службу, священника, пожарных и человека без воображения.

— Людей без воображения в нашей стране всегда хватает в начальстве, но они плохо работают с мелкими предметами, — сказала хозяйка, однако голос её стал слабее.

Глеб опустился на колено у печи, провёл пальцем вдоль трещины между изразцами и нашёл место, где белая эмаль скрывала старую створку. Вера, следя за его руками, заметила на запястье знак: небольшой тёмный ромб с рассечённой вертикалью, то ли старая татуировка, выцветшая почти до синевы, то ли ожог, в который когда-то въелась краска. Такой же знак был в заставке второй главы на фотографии из неизвестного сообщения и на краю того обрывка, который она ещё утром считала случайным.

— Что это у вас на руке? — спросила она, прежде чем решила, стоит ли задавать вопрос.

Глеб не посмотрел на запястье.

— След от семейной глупости, которую я не обязан объяснять первой встречной женщине даже при всей выразительности её фамилии.

— Знак стоит на листах “Бестиария”.

Инструмент в его руке остановился. Элеонора Матвеевна издала тихий смешок, уже не весёлый, а мокрый.

— Ах, как славно, старые мальчики снова забыли, что у женщин есть глаза, — сказала она. — Открывай, Глебушка, дом не любит, когда его заставляют ждать.

Первый изразец поддался с неприятным чавканьем, словно под ним была не пустота, а влажная ткань. Глеб аккуратно снял его, положил на газетный лист, затем вынул второй, и из темноты за печной стенкой потянуло густым запахом прогорклого масла, старого хлеба и мышиного гнезда. Вера отступила на шаг, сдерживая тошноту. В нише лежал небольшой свёрток, перевязанный чёрной ниткой, и несколько бумажных полос, настолько пропитанных жиром, что они стали полупрозрачными, как кожа на ладони старого человека.

— Не руками, — сказал Глеб, когда Варгина потянулась к свёртку. — Если вы сохранили хоть один остаток здравого смысла, уступите ему редкую возможность проявиться.

Он достал пинцет и поддел край нитки. В этот миг печь тихо вздохнула. Не треснула, не скрипнула, не просела: именно вздохнула, втягивая комнатный воздух через пустоту за изразцами. На стене возле фотографий дрогнули бумажные уголки. Чайная плёнка в чашках собралась к центру. Вера ощутила, как пол под ногами стал липким, хотя она не двигалась с места.

Элеонора Матвеевна вдруг прижала ладонь к животу.

— Вот видите, он не любит, когда отнимают, — сказала она почти ласково. — Я ему оставляла. Всегда оставляла. Никогда всё не выносила.

— Кого вы называете этим словом? — спросила Вера.

— Дом, милочка. Дом ведь не стены, дом это то, что остаётся после жильцов и требует платы за хранение.

Глеб извлёк свёрток и положил его на принесённый с собой лист нейтральной бумаги. Чёрная нитка распалась, не успев сопротивляться. Внутри оказался фрагмент корректуры второй главы: тот самый текст о доможире, с печью в заставке, с пометой Анны Северской “П. Ч. оставить”, с дореформенной буквой в слове “сѣней”. По нижнему краю шла строка, которой не было на присланной фотографии:

“Аркадию Никитину взять тетрадь; Северскому не давать”.

Вера достала телефон, сделала два снимка края листа без захвата основного текста и, помедлив, всё же отправила Анне Митиной одно сообщение: “Нужна консультация по бумаге: жирное пятно, волокно просвечивает, вероятно, двадцатые. Без чтения текста. Срочно”. Через несколько секунд пришёл ответ: “Если беременная реставратор говорит ‘не трогай голыми руками’, ты ведь послушаешься? Пришли край под косым светом”. Вера написала: “Аня, только край, и без распространения”, но Элеонора Матвеевна, сидевшая у стола с чашкой, успела уловить имя и прищурилась с той старческой цепкостью, которая превращает любую случайную фразу в будущую улику.

— Анна, значит, — сказала она. — У этой книги к Аннам особенное пристрастие.

Вера подняла глаза, однако хозяйка уже отвела взгляд к печи, словно произнесла не замечание, а бытовую глупость о погоде.

Вера почувствовала, как всё утро, бессонная ночь, смерть Ирины Сергеевны, обрывок с недописанным запретом, фотография неизвестного отправителя и этот тёмный знак на запястье Глеба сходятся в один узел, слишком тугой для немедленного понимания. Глеб, кажется, тоже прочитал строку, хотя не произнёс её. Лицо его изменилось так слабо, что другой человек не заметил бы, но Вера привыкла ловить правку на полях, где автор меняет не слово, а намерение.

— Вы знаете, кто такой Аркадий Никитин, — сказала она.

— Я знаю, что в некоторых семьях мёртвые оставляют больше обязательств, чем имущества, — ответил Глеб. — Сейчас лучше не задавать мне вопросы, на которые вам не понравятся ответы.

Печь вздохнула во второй раз, и за этим звуком пришло шевеление всей комнаты. Бумаги на стенах слегка отлипли от гвоздиков, письма под стеклом запотели изнутри, старые книги на полке раскрылись в середине, словно им стало жарко. Жирное пятно у заслонки вытянулось вниз и вправо, образуя подобие пальцев. Элеонора Матвеевна смотрела на печь с обидным умилением, с каким смотрят на домашнее животное, сделавшее гадость от ревности.

— Я же не отдала всё, — сказала она, обращаясь уже не к людям. — Я оставила тебе, мой хороший, оставила, не сердись.

— Суседко, — произнёс Глеб очень тихо.

Вера услышала это слово и мгновенно вспомнила строку из неизвестного снимка, которую позволила себе увидеть ночью лишь краем взгляда. “Суседко, мы гости, чужого не держим”. Она схватила сумку, достала маленький пакетик соли, который утром на неясном суеверном порыве пересыпала из бабушкиной солонки в бумажный конверт, и рванула к дверному проёму, где начинался коридор.

— Соль у порога, хлеб пополам, имя вслух, — сказал Глеб резким шёпотом, всё ещё удерживая свёрток пинцетом. — Если читали вторую главу, значит, это там есть.

— Вы не читали, но знаете, что там есть, — бросила Вера, высыпая соль тонкой линией у порога комнаты.

— У меня хватило личных причин учить защиты раньше, чем вопросы академического приоритета, — ответил он.

Элеонора Матвеевна попыталась встать. Стул под ней сдвинулся, но её платье словно прилипло к сиденью; ткань натянулась, потемнела внизу, и Вера с ужасом увидела, что деревянные подлокотники покрылись тем же блеском, что изразцы у печи. Старуха не кричала. Её лицо выражало не страх, а возмущение человека, которому собственный дом наконец предъявил счёт, составленный мелким шрифтом за много лет.

— Я хранила, — сказала она сдавленно. — Все выбрасывали, а я хранила. Письма, карточки, похоронки, фотографии, ваши никому не нужные фамилии, я одна их помнила.

— Вы хранили без имён, без доступа, без воздуха, — сказала Вера и сама не поняла, кому возражает: старухе, комнате, своему прошлому, Льву Северскому или той девочке, которая когда-то взяла бабушкину историю и назвала её собственной. — Это не память, если человек превращён в вещь.

Глеб расколол сухарь, найденный на столе, и положил половины по разные стороны свёртка. Его движения были быстрыми, жёсткими, почти злыми. Комната ответила низким гулом, не громким, но телесным: книги на полках задрожали, рамка с фотографией Аркадия Никитина качнулась и упала лицом на стол. Из-за печи вытекла новая капля, густая, янтарная, с запахом прогорклого сала.

— Суседко, мы гости, чужого не держим, — произнесла Вера, заставляя голос не сорваться. — Имя возвращаем.

— Какое имя нужно произнести? — спросил Глеб.

Вопрос ударил сильнее гудения в стенах. Вера схватила лист второй главы, не прикасаясь к тексту глазами, и посмотрела только на заставку. Инициалы П. Ч. в печном дыму. Помета Анны: “она первая сказала про сытого”. Имя ещё не было ей известно полностью, но буквы, северная интонация, домашняя сытость главы, неизвестная женщина из старой записи и странная уверенность исследователя, оказавшегося у края страха, сошлись быстрее рассуждения.

— Пелагея Чужанина, — сказала она. — Если вы первая сказали про сытого, мы оставляем ваше имя при рассказе.