Антон Абрамов – Двенадцатая глава (страница 8)

Литейный встретил её тем же мокрым снегом, но здесь город выглядел не размазанным, а въевшимся в собственные стены. Дом сорок один стоял между более нарядными фасадами с выражением старого жильца, которого давно не спрашивают о самочувствии. Под аркой пахло кошками, холодным камнем, табаком и сыростью, удержанной кирпичом за много десятилетий. Над почтовыми ящиками висело объявление о замене труб, написанное агрессивной канцелярской рукой; под ним кто-то приписал шариковой ручкой: “Сначала замените совесть”, и эта фраза выглядела в подъезде естественнее официального текста.

Квартира семнадцать находилась на третьем этаже, в бывшей барской части, где широкая лестница хранила следы разрушенной представительности. Перила были гладкими от тысяч ладоней, ступени проваливались в середине, стены несли на себе старую масляную краску цвета больничной фисташки, и поверх неё слоями жили объявления, детские наклейки, номера аварийных служб, выцветшие угрозы управляющей компании. Вера поднималась медленно, не из страха, а из необходимости прислушиваться к дому, который до этого утра был всего лишь адресом в карточке, а теперь начал обретать чужую пищеварительную волю.

На площадке перед семнадцатой квартирой стоял мужчина с кожаным футляром для инструментов и длинным свёртком под мышкой. Ему было около пятидесяти; высокий, чуть сутулый, с седыми волосами, собранными небрежной рукой, с лицом человека, способного одинаково презирать плохой переплёт, плохо поставленный вопрос и собственную потребность в чужом обществе. На нём было тёмное пальто, старый шарф и перчатки без лишней щеголеватости; у двери он стоял не как посетитель, а как человек, который уже не раз приходил и каждый раз заранее жалел о визите.

— Если вы из управляющей компании, Элеонора Матвеевна впервые в жизни станет рада представителю коммунальной цивилизации, — сказал он, не поворачиваясь полностью.

— Если вы из полиции, я впервые в жизни усомнюсь в представлениях государства о штатской одежде, — ответила Вера.

Он взглянул на неё внимательно, и в этом взгляде не было ни удивления, ни приветливости, только быстрый учёт деталей: возраст, сумка, перчатки в наружном кармане, усталые глаза, слишком плотное молчание вокруг имени, которое ещё не прозвучало.

— Северская, — произнёс он не вопросом, а выводом. — Значит, папка всё-таки всплыла.

— Вы говорите так, словно ждали именно меня, хотя мы с вами ещё не представлены.

— Глеб Аркадьев, книги чиню, людей порчу выборочно, к Варгиной прихожу за плату и по старой слабости к безнадёжным случаям, — сказал он, нажимая кнопку звонка длиннее, чем требовалось. — Она вчера позвонила, сказала, что за печью опять “потеют бумаги”, а я, как последний дурак, решил, что речь о сырости.

— Вы сказали “опять”, значит, такое уже случалось? — спросила Вера.

Глеб усмехнулся так, что морщины у глаз стали резче, но ответить не успел. За дверью заскрежетал замок, цепочка натянулась, в узкой щели появился один глаз, окружённый морщинами, пудрой и подозрительностью.

— Глебушка, если ты привёл ко мне комиссию, то пусть комиссия сначала вытрет ноги и признает, что от её государства одни сквозняки, — сказала женщина за дверью. — А молодую даму я узнаю по фамилии, хотя лицо у неё, разумеется, не виновато.

Цепочка упала, дверь открылась, и Вера впервые увидела Элеонору Матвеевну Варгину, последнего частного хранителя чужой папки. Та оказалась маленькой, нарядной и до странности живой: тонкие брови, фиолетовый платок, домашнее платье с крупными цветами, старые серьги, руки с пятнами и кольцами, цепкий взгляд коллекционерки, не выпускающей предмет даже во время разговора о погоде. Из квартиры за её спиной потянуло плотным запахом старых жилищ: капуста, пыль, лекарство, книжная кожа, мышиный холод, жареный жир и нечто сладковатое, что Вера не смогла определить.

— Вера Андреевна Северская, — сказала Вера, входя за Глебом в длинный коридор коммунальной квартиры. — Я занимаюсь материалами детских изданий двадцатых годов, часть которых поступила в библиотеку от вас.

— Библиотека вспомнила обо мне, когда я успела стать старше большинства её шкафов, — сказала Варгина, запирая дверь на два оборота. — Прекрасное учреждение, медленное, как государственное бессмертие.

Коридор был заставлен чужими шкафами, тумбочками, коробками, детским велосипедом без переднего колеса, сушилкой с бельём и растениями, которые давно отказались от декоративности и выживали из чистого упрямства. Двери комнат различались замками, табличками, занавесками и степенью вражды к общему пространству. Где-то справа играло радио, где-то слева плакал младенец, в глубине хлопала вода в ванной. Комната Элеоноры Матвеевны находилась в конце коридора, за поворотом, где старая кафельная печь, давно выведенная из хозяйственной службы, занимала часть стены и выглядела инородно среди линолеума, электрических проводов и пластиковых пакетов.

Сама комната была настоящим бумажным желудком. Книги стояли в шкафах, лежали на подоконнике, под кроватью, на стульях, в коробках из-под обуви, в чемоданах, поверх радиолы, под радиолой, между рамами старого окна. На стенах висели фотографии, открытки, вырезки, грамоты, театральные программки, семейные письма под стеклом, рекламные листки исчезнувших магазинов, и всё это не выглядело коллекцией в строгом смысле. Скорее, комната всю жизнь заглатывала бумагу и не позволяла ей выйти обратно в мир.

— Вы отдали библиотеке не всё, — сказала Вера, садясь на предложенный стул, обитый тканью с продавленными цветами.

— Разумеется, не всё, иначе я бы нарушила старинное право петербургской старухи оставлять государству самое скучное, а себе самое опасное, — ответила Варгина, ставя на стол три чашки с разными блюдцами. — Чай будете, Вера Андреевна, или теперь ваши академические люди пьют только воду из бутылок, чтобы не соприкасаться с эпохой?

— Чай я приму, если вы не станете читать при мне старые тексты вслух, — сказала Вера и сразу увидела, как Глеб бросил на неё короткий взгляд.

Элеонора Матвеевна рассмеялась, но смех оказался сухим, надтреснутым, с неприятной задержкой в груди.

— Значит, в библиотеке уже что-то случилось, если Северская пришла просить старуху молчать, — сказала она. — Эта книга не любит тишины, милочка, она её жуёт.

Глеб поставил футляр на пол и медленно снял перчатки.

— Элеонора Матвеевна, вы мне вчера сказали о бумагах за печью, а о книге решили умолчать до появления публики.

— Ты, Глебушка, слишком серьёзно относишься к чужим умолчаниям, хотя сам живёшь на них, как моль на шерсти.

Вера чувствовала, что разговор давно идёт по руслу, проложенному без неё. Элеонора знала больше, чем следовало дарительнице случайной папки; Глеб знал больше, чем признавал на лестнице. Печь у стены при этом привлекала внимание с почти неприличной настойчивостью. Изразцы на ней были поздние, без особой художественной ценности, часть потрескалась, часть закрашена белой эмалью, но возле нижней заслонки тянулось тёмное жирное пятно, похожее на след ладони, проведённой изнутри наружу.

— Расскажите, как материалы Северского оказались у вас, — сказала Вера, переводя взгляд с печи на хозяйку.

— У меня они не оказались, у нас всё “оказывается”, если дом достаточно стар и люди в нём достаточно долго умирают, — ответила Варгина. — Мой отец получил эту комнату в сорок седьмом, когда её разделили после очередной великой идеи о справедливом метраже. За печью была ниша, замурованная кирпичом и каким-то дореволюционным упрямством. В семидесятых мы делали ремонт, штукатурка отошла, отец вынул оттуда пачку листов, чёрную нитку, старую фотографию мужчины с усами и несколько типографских обрезков. Бумаги пахли так, словно их держали в хлебной печи, хотя печь к тому времени давно не топили.

— Фотография сохранилась? — спросила Вера.

— Всё сохраняется, пока дом не решит взять своё, — сказала старуха и показала на стену, где среди рамок висел маленький выцветший снимок: мужчина в гимнастёрке, серьёзный, с рукой на спинке стула, глаза тяжёлые, рот сжат, на обороте, вероятно, была подпись, но рамка не позволяла её увидеть. — Аркадий Никитин, наборщик. Жил здесь недолго, умер не здесь, пропал почти здесь, что для Петрограда двадцатых различие относительное.

Глеб отвернулся к печи, и это движение выдало его сильнее любого слова. Вера заметила, как напряглась линия его шеи.

— Вы знали, кто такой Аркадий Никитин, ещё до сегодняшнего дня? — спросила она его.

— Я знаю много мёртвых людей по профессиональной обязанности, — ответил он. — Некоторые из них, к сожалению, начинают знакомство раньше, чем я даю согласие.

Элеонора Матвеевна поставила перед ними чай. На поверхности в чашке Веры плавала тонкая маслянистая плёнка, вероятно, от плохо вымытой посуды, но рука не поднялась коснуться напитка. Хозяйка заметила это и улыбнулась с детской жестокостью.

— Не бойтесь, икотки у меня нет, первая глава ушла в вашу почтенную библиотеку, а вот вторая дом оставил себе. У всякого жилья должен быть аппетит, иначе оно развалится от человеческой неблагодарности.

— Вы прочли всю вторую главу или только начало? — спросила Вера.

— В моём возрасте человек читает даже квитанции с философским интересом.