Антон Абрамов – Двенадцатая глава (страница 10)

На мгновение стало легче. Воздух в комнате дрогнул, дверь в коридор распахнулась шире, и Вера увидела, как линия соли у порога вспыхнула белизной на грязном полу. Элеонора Матвеевна тоже заметила перемену, всхлипнула от облегчения и потянулась к Вере рукой. Пальцы её были покрыты жирной плёнкой, в складках кожи застряли крошечные бумажные волокна.

— Заберите меня, — сказала она, лишившись всей своей колкой старческой власти. — Я больше не буду оставлять ему письма.

Глеб шагнул к ней, но стул, на котором она сидела, треснул, и из щели в стене над печью посыпалась сухая штукатурка. Под ней открылся старый слой обоев с тёмным узором, и узор этот оказался не растительным, а составленным из крохотных строк, идущих по стене так плотно, что они напоминали складки кожи. Комната начала возвращать съеденное: обрывки писем, чужие фамилии, старые адреса, квитанции, детские подписи на открытках, инвентарные номера, выцветшие просьбы “ответьте скорее”, “мама, я жив”, “не отдавайте комнату”. Всё это проступало на стенах и сразу темнело, набухая влагой.

Элеонора Матвеевна увидела тексты и перестала тянуться к людям. Лицо её смягчилось. Она шептала какие-то имена, слишком многие сразу, и Вера поняла, что старуха не только присваивала, не только прятала, не только кормила дом чужими листами, но и действительно спасала от исчезновения то, что другие выбрасывали как мусор. Вина её не отменяла заслуги, заслуга не освобождала от платы, и эта жестокая сложность была гораздо страшнее простого наказания.

— Не читайте, — сказал Глеб, схватив Веру за локоть. — Стены тоже страница.

Она отвела взгляд, но Элеонора уже читала. Губы её двигались, глаза блестели, грудь под цветастым платьем вздымалась всё тяжелее. Печь гудела сытно, почти довольно. Когда старуха произнесла последнее имя, которое Вера не расслышала, её тело обмякло в кресле с такой внезапной усталостью, словно дом не убил её, а забрал у неё всё время, которое сам же хранил. Жирный блеск на подлокотниках исчез, капли на изразцах потускнели, книги закрылись, а в комнате остался запах старого сала, сырой штукатурки и гаснущего чая.

Глеб проверил пульс и выругался беззвучно, одними губами. Вера стояла у порога, рядом с рассыпанной солью, чувствуя, что её колени не дрожат только из профессионального упрямства тела, привыкшего держать вид при свидетелях. За стеной всё ещё плакал младенец, в коридоре лязгнула кастрюля, кто-то из соседей громко спросил, не прорвало ли трубу, и эта бытовая жизнь вокруг комнаты с мёртвой женщиной была настолько невыносимо обычной, что Вера едва не рассмеялась от злости.

— Надо вызвать скорую и полицию, — сказала она, уже доставая телефон и понимая, что эти слова запоздали перед тем, что случилось.

— Вы уже вошли в клуб людей, которые произносят правильные фразы после неправильных событий, — ответил Глеб, укладывая фрагмент второй главы в защитную папку. — Вызывайте своего знакомого следователя, Вера Андреевна, а я пока сделаю так, чтобы соседи не растащили улики в память об усопшей.

— Вы не имеете права забирать эти листы.

— И вы тоже, но один из нас хотя бы понимает, что право сейчас опаздывает сильнее здравого смысла.

Она набрала номер скорой, затем Антона. Пока операторы задавали вопросы, Глеб накрывал стол чистой тканью, отделял мокрые листы от сухих, фотографировал нишу без вспышки, подкладывал под обломки нейтральную бумагу. Он двигался как реставратор, привыкший спасать предметы после пожара, но в каждом движении чувствовалась не только выучка; он знал эту угрозу не по слухам. Когда Вера закончила разговор, он стоял у фотографии Аркадия Никитина и смотрел на неё так, как смотрят не на архивный объект, а на старшего родственника, однажды испортившего всем жизнь.

— Никитин ваш предок, — сказала Вера.

Глеб не обернулся.

— В нашей семье предпочитали слово “несчастье”, оно шире и избавляет от генеалогической гордости.

— Вы знали о “Бестиарии” до вчерашней смерти.

— Я знал о куске книги, который должен был остаться без читателей.

— И не сказали библиотеке, не предупредили никого, не попытались остановить то, что уже вышло наружу.

Он повернулся к ней, и впервые за всё время в его лице появилась открытая злость, не холодная и не ироническая, а живая, почти неприличная.

— Вы, Северские, всегда удивительно быстро приходите к мысли, что кто-то обязан был предупредить мир о вашей семейной литературе.

Фраза ударила в фамилию с такой точностью, что Вера не нашла ответа. В коридоре поднялся шум: соседи, увидевшие врачей или услышавшие вызов, начали собираться у двери. Глеб закрыл папку с фрагментом второй главы и протянул ей не сам лист, а маленький бумажный обрывок, выпавший из ниши отдельно. На нём был тот же чёрный ромб, а рядом три слова карандашом: “не читать домом”.

— Возьмите, раз уж вы всё равно не послушаете ни меня, ни мёртвых, — сказал он. — Только запомните: в этой книге опасен не смысл, который вы ищете, а форма, в которую вы его загоняете.

Антон приехал быстрее, чем Вера ожидала, и медленнее, чем требовал страх. К тому времени врачи уже констатировали смерть Элеоноры Матвеевны как вероятный сердечный приступ или инсульт, соседи стояли в коридоре с лицами людей, заранее готовых к интервью, а комната снова выглядела почти нормальной, если не считать вскрытой ниши, жирного пятна на изразцах и слабых теней строк, ещё видимых на старых обоях под определённым углом. Следователь окинул взглядом Веру, Глеба, печь, тело в кресле, соль у порога и сухарь, разломленный на столе, после чего усталость на его лице стала настолько глубокой, что ей уже нельзя было придать служебное значение.

— Вера Андреевна, — сказал он тихо, — я очень надеялся, что ваше обещание не совершать самостоятельных действий проживёт хотя бы до обеда.

— Я сообщила адрес, не вскрывала замков и вызвала вас сразу, как только ситуация стала медицинской и процессуальной, — ответила она.

— У вас редкий талант произносить правду так, что она нуждается в адвокате.

Глеб, стоявший у окна, коротко усмехнулся. Антон перевёл на него взгляд.

— А вы, видимо, специалист по печам, старым бумагам и случайному присутствию при повторной смерти, связанной с теми же материалами.

— Глеб Аркадьев, реставратор книг, букинист, человек с дурной репутацией в узких кругах, — сказал тот. — К Варгиной приехал по её вчерашнему звонку, могу показать вызов и переписку, если государство проявит техническое любопытство.

Антон попросил обоих остаться, распорядился вывести соседей, осмотреть нишу, сфотографировать комнату, изъять бумаги до решения о принадлежности. Вера слушала его голос и одновременно смотрела на стену за печью, где среди выступивших строк оставался один фрагмент, который врачи, полицейские и соседи не замечали или не могли разглядеть с нужного места. Три слова шли по старым обоям тонкой тёмной линией:

“Книга смотрит внутрь”.

Она моргнула, и фраза пропала, оставив узор из выцветших листьев.

Когда допросы, объяснения и первичный осмотр растянулись на несколько часов, Вера успела устать настолько, что страх отступил в глубину, уступив место холодной ясности. У неё было две смерти за два дня, две главы “Бестиария”, два человека, прочитавших или произнёсших текст вслух, две скрытые пометы Анны Северской, два имени северных женщин, стёртых из детской книги и возвращающихся через чужие тела. У неё был Глеб Аркадьев, потомок или хранитель Аркадия Никитина, скрывающий знание так агрессивно, словно каждая правда требовала платы. У неё был неизвестный отправитель, имеющий доступ к страницам раньше неё. У неё была собственная фамилия, всё менее похожая на совпадение.

Ближе к вечеру, когда Элеонору Матвеевну увезли, а квартира стала похожа на место, уставшее от чужого внимания, Глеб исчез в коридоре так ловко, что Антон, занятый разговором с понятым, заметил его отсутствие не сразу. Вера увидела лишь край тёмного пальто на лестнице и пошла следом, не спрашивая разрешения, поскольку все разумные запреты этого дня уже показали свою ограниченную пользу.

Глеб стоял на площадке между вторым и третьим этажом, закуривая у приоткрытого окна, хотя рядом висело объявление о запрете курения и штрафе, написанное тем же почерком коммунальной бессильной ярости. На подоконнике лежал снег, занесённый через щель, и пепел падал на него чёрными точками.

— Вы уходите с изъятыми материалами? — спросила Вера.

— Я ухожу с пониманием, что меня всё равно найдут, если государству захочется заполнить ещё три листа протокола, — ответил он, не пряча сигарету. — Бумаги у вашего следователя, а то, что осталось у меня, касается моей семьи.

— Ваша семья уже касается моей.

— Ваша семья, Вера Андреевна, коснулась слишком многих раньше, чем вы научились произносить это слово без невинности.

Она подошла ближе. В полумраке лестницы знак на его запястье был виднее: не татуировка, а старый ожог, в который, вероятно, вошла типографская краска или сажа. Чёрный ромб с рассечённой ножкой буквы. Тот же знак, что в заставке второй главы, на нишевом обрывке, на присланной фотографии.

— Что означает ромб?

— Метка наборщика, который хотел помнить, где строка сломалась.

— Аркадий Никитин был вашим прадедом?

Глеб затянулся, выдохнул в окно, где дым сразу смешался с влажным холодом.