Антон Абрамов – Двенадцатая глава (страница 7)
Соль обожгла слизистую. В тот же миг телефон завибрировал.
Сообщение пришло с неизвестного номера. В нём не было приветствия, подписи или угрозы, только фотография той самой первой страницы, снятая под другим углом, не в библиотеке, не сегодня, с чужой рукой у нижнего края. Под снимком была одна строка:
“Вы читаете слишком поздно, Вера Андреевна”.
Она закрыла глаза, чтобы не видеть экран, но строка осталась внутри век, чёрная, тонкая, наборная. Из глубины квартиры, из ванной или из вентиляционной шахты, донёсся короткий сухой кашель, за которым последовала тишина, ожидающая следующего звука.
Глава 2. Ниша за печью
Из корректуры “Бестиария Северского”. Петроград, 1923. Лист 5. Глава II. О доможире, что зовётся Суседком.
Набор тот же, что в первой главе; у нижнего поля жирное пятно, просвечивающее насквозь. В заставке — печь, лавка, детская рука с ломтем хлеба; в завитке печного дыма спрятаны инициалы П.Ч.
Доможир не зверь и не бес, а сытость дома,
тёплая тяжесть за печью, ладонь под полом.
Где люди живут без памяти, там он ест крошку;
где память лежит без имени, там он ест комнату.
Не зови его хозяином, дитя, не зови нечистым,
не гладь стену, коли стена вспотела жиром.
Скажи ему: “Суседко, мы гости, чужого не держим”,
положи соль у сѣней, хлеб надломи пополам.
Коли дом начнёт жевать бумагу за печью,
не вырывай лист голыми руками, не спорь с теплом.
Кто имя спрятал в стене, того стена и вспомнит;
кто имя вернул, тому дверь останется дверью.
* * *
Кашель, донёсшийся из глубины квартиры, не повторился сразу, и именно это промедление лишило Веру возможности списать звук на соседский телевизор, вентиляционную шахту или память, которая после смерти Ирины Сергеевны взялась подражать любому ночному шуму. Она стояла у письменного стола, держа телефон экраном вниз, с крупицей соли под языком, и прислушивалась к собственному дому так, словно впервые оказалась среди этих стен, где каждая полка, каждая трещина у батареи, каждый стык паркета вдруг получили право на скрытую биографию.
Квартира на Васильевском острове была маленькой, холодноватой, удобной для одинокого человека, не требующего от быта ничего, кроме стола, чайника, кровати и возможности разложить листы так, чтобы никто не поставил на них чашку. После бабушкиной смерти здесь осталось слишком мало вещей Дарьи Поморцевой, поскольку Вера, опасаясь деревенской сентиментальности, вывезла на дачу вышитые полотенца, старые кастрюли, стеклянные банки с пуговицами, коробки с травами и полотняные мешочки, в которых бабушка хранила сухари, нитки, иглы, соль и деньги, не доверяя банкам с той же решительностью, с какой не доверяла врачам. Солонка осталась случайно; теперь случайность выглядела небрежным видом необходимости.
Она включила свет в коридоре, открыла ванную, заглянула в кухню, проверила балконную дверь, стояк, тёмный зазор под шкафом, где обычно прятались только упавшие карандаши и один позорный комок пыли. В квартире никого не было. Из вентиляции тянуло тёплым воздухом с чужой кухни: пережаренный лук, стиральный порошок, влажные полотенца. Вера вернулась к столу, подняла телефон и снова увидела сообщение с неизвестного номера: фотографию первой страницы “Бестиария” и строку о том, что она читает слишком поздно.
Снимок был сделан не в библиотечном кабинете. Фон оказался другим: не серый прокладочный лист, не зелёное стекло лампы Ирины Сергеевны, а тёмная деревянная поверхность с круглыми следами от чашек и царапинами, похожими на старые кошачьи росчерки. В нижнем углу страницы лежал чей-то палец с широким ногтем, на котором чернела краска или въевшаяся земля. Вера увеличила изображение, стараясь не читать стихотворный текст, и заметила на краю кадра фрагмент бумажной этикетки, приклеенной к изнанке обложки: “Варг... Э. М. / Литейн... / кв. 17”. Этого было мало для вывода, но достаточно для направления.
Она не стала отвечать. Не стала звонить. Не стала пересылать фотографию Антону Беляеву, хотя разумная часть её уже составляла пояснение про угрозу, неизвестного отправителя и связь с фондовой папкой. Проблема состояла не в доверии к следователю: Антон, при всей своей процессуальной сдержанности, не был глупым человеком и умел видеть странность там, где иной чиновник увидел бы только удобное заключение эксперта. Проблема заключалась в самой странице. Если изображение действительно могло действовать через экран, всякая пересылка становилась не сообщением, а заражением, и эта мысль, нелепая для литературоведа, слишком точно ложилась на смерть женщины, прочитавшей четыре строки вслух.
Ночь прошла без сна и без явных чудес, что было почти хуже. Вера сидела за столом, чередуя полицейскую осторожность с архивной одержимостью: рассматривала фотографию только по краям, выписывала видимые элементы этикетки, вспоминала внутреннюю опись, сравнивала почерк на обрывке “...верскому не давать” с фрагментами пометок Анны Северской, которые успела увидеть до того, как папку закрыли. Несколько раз она ловила себя на желании открыть первую страницу целиком и дочитать до конца, словно опасность могла уступить исследовательской аккуратности. В такие минуты она закрывала глаза и слышала чужую старческую фразу в горле Ирины Сергеевны: имени не снимай.
Утром пришло сообщение от Даши Рысаковой. Молодая архивистка, судя по сбивчивой пунктуации, писала из служебной кухни или из того состояния, в котором человек прячется среди коллег, но всё равно чувствует себя один на один с произошедшим: “Я нашла карточку поступления, только никому не говорите, что я снимала, мне очень страшно, но вам надо знать”. Следом пришло изображение старой регистрационной карточки, заполнявшейся, вероятно, в середине восьмидесятых: “Материалы к изданиям 1920-х. Дар частного лица. Варгина Элеонора Матвеевна. Литейный пр., дом 41, кв. 17. Принято временно, разбор не завершён”. Внизу стояла подпись сотрудника, давно умершего или ушедшего в архивное бессмертие ведомственных сокращений.
Вера написала Даше длиннее, чем позволяла осторожность: “Не открывайте эти листы, не читайте вслух, не пересылайте никому страницы с текстом; карточку удалите из телефона, а если кто-то спросит, скажите, что нервничаете после вчерашнего и плохо помните утренние действия”. Перед отправкой она перечитала сообщение и поняла, что звучит как человек, у которого подозрение уже победило разум. Тем не менее палец коснулся кнопки, и через несколько секунд Даша прислала испуганный смайлик, совершенно неуместный и оттого человеческий.
Антон позвонил в половине десятого, когда Вера стояла у окна с чашкой остывшего кофе и смотрела на серую громаду двора, где дворники без всякого драматизма скалывали лёд у мусорных баков. Он не стал обмениваться пустыми фразами и сразу спросил, как она себя чувствует, чем поставил её в неудобное положение: забота в устах следователя звучала почти как процессуальный приём.
— Я плохо спала, что можно считать нормальной реакцией на ненормальный день, — сказала Вера, наблюдая, как на стекле тает косая снежинка.
— Нормальные реакции редко заставляют людей скрывать важные детали, — ответил Антон. — Вы вчера не всё рассказали, и я даю вам шанс проявить уважение к моей профессии без официального приглашения.
— Ирина Сергеевна произнесла несколько странных фраз во время приступа, я не стала нагружать объяснение тем, что может быть медицинским бредом.
— Мне нужны точные слова, даже если вам кажется, что они не выдержат обычной логики.
Вера молчала слишком долго для случайной паузы. На столе рядом с телефоном лежал обрывок с буквами “А. П.”, и ей казалось, что маленький рябиновый лист на бумаге внимательнее любого следователя.
— Про чужое слово и имя, — сказала она. — Точную формулировку я передам письменно, когда восстановлю без домыслов.
— Вы сейчас занимаетесь восстановлением без домыслов дома или уже нашли адрес, куда собираетесь поехать без уведомления полиции?
Вера закрыла глаза, признавая про себя, что никогда не умела недооценивать умных людей достаточно убедительно.
— Я нашла возможное происхождение папки, — сказала она. — Это частный дар восьмидесятых годов, адрес на Литейном, бывшая коммунальная квартира. Я хочу понять, есть ли там остатки материалов.
— Вы понимаете, что вчера рядом с вами умер человек, а сегодня вы намерены идти к частному лицу, связанному с теми же документами?
— Именно поэтому я намерена идти не вечером и не скрываясь в подвале, а в дневное время, по городскому адресу, где живут люди и стоят двери с глазками.
— Убедительность вашей фразы страдает от того, что вы уже скрыли от меня адрес.
Она назвала дом и квартиру. Антон записал, предупредил, что пришлёт участкового или сам подъедет позднее, и попросил её не совершать действий, которые в протоколах принято описывать словом “самостоятельно”. Вера пообещала не вскрывать замки, не нарушать закон и не читать старые детские стихи вслух; третье обещание он принял за нервную шутку, а она не стала исправлять его ошибку.