А внизу – гаргулий горлодер,
смешанные разумом химеры:
готикой написанный собор
наполняют магией Месмеры.
Нежным распечатанным вином —
грубая шагреневая Сена.
Пахнет Квазимодою Вийон
и любовью – розовые стены.
Смотришь вверх, за башнею следя,
проплывая воздуха изгибы,
видишь карту, как поводыря,
пятна крови, лилии и гибель.
Монументальный клей
Бывали хуже времена,
Но не было подлей.
Бывали хуже времена, звериней и подлей,
многоубийственней, темней, трусливей.
Безбрежное вранье, монументальный клей,
уравнивало всех, как кислота в разливе —
позор, повтор, когда опять беда
без берегов, как раньше, как всегда.
Но не было еще ни разу,
чтоб на свету и на миру.
Чтоб так открыто глазу.
«Если видишь в небе чью-то треуголку…»
Если видишь в небе чью-то треуголку —
это дрон старинный, убегать без толку.
Угловатой мыслью сорвалась с башки:
бей, круши и жги!
Столько полутрупов прет в Наполеоны,
что любой андроид сразу лезет в дроны.
Роботы-угроботы, древняя мечта,
взлет дракона-дронта – лепота!
Механизм безликий лучше видит цели…
Почему же «птички» у окна присели?!
Ты хотел, Емеля, воевать с печи —
вот и получи.
Четверть нимба
Козырек бейсболки пьяного Васила
золотом прозрачен на свету,
он бурчит невнятно, то гневно, то уныло,
борода его мешает рту,
козырек глаза его скрывает.
Четверть нимба над его лицом,
остальное, то, что сзади, с краю,
отвалилось в поиске пустом.
Целый нимб – наверно, это сказки,
как приманка, держит на земле
райская рабочая отмазка:
делай дело, веруй не во зле…
Он в бейсболке у пилы стоит на лесопилке,
пиво пьет, потом домой идет,
если ранит руку, то читается в ухмылке:
«Ничего, к зарплате заживет!»
Не летят опилки выше крыши,
источился старый паренек,
ниже нимба, он не взглянет выше,
чем ему позволит козырек.
Вот носи обрезок, хоть бурчи, хоть охай,
на башке убогой ширпотреб.
Освятили сущее вечные пройдохи
массовым изделием судеб.
«Напомни мне, что обворован…»
Напомни мне, что обворован —
лишенный памяти и слуха, 
