От первого до последнего глотками считаем путь.
Начало 80-х
Безголос, говорю за молчащих.
И не верую в право свое,
но никто не отнимет несчастья
принимать за удачу старье.
Как приемщик утиля, обманщик,
я свистульку и шарик отдам
за живой, умирающий, смачный,
за дворнягу – бездомный диван.
Надо мной все мальчишки смеются
и стратеги торговых рядов,
ну а я за разбитое блюдце
им простить даже тупость готов.
На осколках, обрезках, огрызках —
прогорающей жизни следы…
Говорю – будто дую на искры
чьих-то будней и общей судьбы.
За дверью
Отравлен хлеб, и воздух выпит.
За зверем зверь
вступает в охоту за мной,
железный зверь, огненный зверь,
зверь-невидимка.
Убегаю в подвал по лестнице винтовой,
потому что мне не победить в поединке.
За дверью дверь
в мою нору ломают ход
железный ум, огненный вал,
бывшие люди.
Век-волкодав, вот и снова ты не урод,
ты норма, без стыда и мерехлюндий.
За дверью – зверь,
един в трех лицах век-людоед,
железно туп, огненно зол,
себя не видит.
Убежище заперто, и внутри выбора нет.
Воздуха нет, он снаружи выпит.
«Два окна, на двести с лишним градусов…»
Два окна, на двести с лишним градусов
полдолины огляжу с горы:
города, границы, страхи, радости,
крыши, виноградники, дворы.
Прослежу, как дождь ко мне направится,
обогнет, рифмуя серпантин.
Молний восклицательная разница
подчеркнет незащищенность спин.
За спиной глуха стена кирпичная,
а за нею сосны до вершин.
Пониманье мира ограничено,
треть обзора я не завершил.
…Сзади мир, нехоженый и прожитый,
прокаженный, леченый развал.
Ты хотел и видел, а потом уже
понимал, решался, рисковал.
Вехи памяти скачкообразные
лишь кардиограмму повторят,
не помогут впредь сравненья праздные:
нет движенья, только результат.
Потому как органы надзорные,
стали чувств холодными углы
и строка площадкою обзорною
нависает над границей мглы.
Убежище
Кот наплачет – ящерка слизнет, 
