Антология – Только это теперь и важно (страница 23)
Хорошо, что со мной был кортик. Я прижался щекой к холодному металлу и почувствовал ту уверенность, которая была у моего отца.
Мы всегда были с ним одним целым. Два настоящих мужика могут все, справятся со всем и со всеми. И вдруг я остался один и жить мне надо самому. И я решил выйти и смотреть на нее.
Под одеялом было тепло. Солнце светило, как будто не было чего-то в соседней комнате, с чем предстояло встретиться лицом к лицу.
Я вышел и посмотрел ей в глаза. И она сказала: «Здравствуй, сыночек».
Тогда я еще не понял, что так впервые встретился со своей мамой.
Дальше мы просто жили. Я в своей комнате. Отец в своей комнате. Женщина в той комнате, от которой ключи были только у отца.
Утро начиналось с сырничков или каши без комочков. Потом отец уходил на работу, а я по своим делам. Проверить кур, насыпать им корм, нарвать кролям травы, сбегать с соседской девчонкой на речку или в лес нарвать первых ягод земляники.
Когда хотелось есть, я не шел домой, а пытался найти какой-нибудь подножный корм в виде щавеля, или клевера, или сыроежки.
Возвращался, когда солнце уходило за маковку церкви и было понятно, что отец уже дома. Отец всегда молчал и смотрел перед собой. Она ставила на стол вкусно пахнущую еду: или борщ со шкварками в чугунке, или картошку, тушенную с пожелтевшим салом и черным хлебом. Иногда были пироги с молодой порослью какой-то травы и прошлогодними сушеными яблоками. Оказалось, что она умеет доить нашу Лысуху с белым пятном на лбу, и та ее слушает.
Дни проходили молчаливо, а вечера тянулись в ожидании чего-то. Но что-то не происходило.
И вот однажды днем, когда ничто ничего не предвещало, а я не успел еще сбежать со двора до вечера, пришел участковый. Сел по-хозяйски за стол, достал из портупеи тетрадку в клеточку и химический карандаш и спросил: «Ну, что скажешь?» Она сказала:
– Нет.
Хорошо. Было видно, что он не верил и смотрел подозрительно, как будто хотел сделать какую-то гадость. Она молчала. Он смотрел и молчал. Только тикали ходики. Тогда, стремясь опередить его, пока не случилось что-то непоправимое и еще более страшное, я вышел, загородил ее и сказал ему:
– Нет.
– Хорошо. – Он взглянул на меня, сказал ей подойти к столу и расписаться химическим карандашом в тетрадке в клеточку. И ушел, смачно напившись воды из жестяной кружки, привязанной к ведру.
Ночью я проснулся. Они разговаривали, и я, понимая, что лучше не выходить, а просто слушать, приоткрыл дверь и приник.
– Ну, – сказал отец.
– Привыкает, – ответила она.
– Защитник. Был? – спросил отец.
– Да, – сказала она, – Расписалась.
– Надо в больницу, – сказал отец.
– Лучше здесь, – ответила она.
Оба замолчали в невыносимо долгой тишине. А потом вместе ушли в ту комнату, от которой ключ был только у отца.
Утром пахло чем-то вкусным. И я впервые увидел, как отец улыбнулся, глядя на меня. И пропел: «Врагу не сдается наш гордый Варяг». До этого я никогда не слышал, как отец поет.
Все было как будто, как раньше, но лучше. Мы съездили в город на колхозной бричке, которую дал председатель, потому что отец отремонтировал трактора, и можно было выпускать их в поле. В городе один врач сказал, что зубы будут съемные, но с протезом можно жить хоть сто лет. А другой врач сказал, что если не будет стрептоцида и еще чего-то разного, то жить можно будет недолго. Но дал нужную справку, потому что рентген хороший.
Помню утром летнего дня, я подошел к ней и взял за руку, и сказал: «Пойдем, покажу». В огороде у меня был тайник сокровищ, закопанный в жестяной коробке из-под леденцов «Монпасье». Мы сидели и рассматривали солнце и небо через цветные стеклышки. И я почувствовал и понял счастье.
Однажды я заметил, что волосы у нее стали длинными, а в лице появилась кровинка. То ли воздух, то ли молоко от Лысухи, то ли стрептоцид, который добывал отец у кого-то из-под полы, сделали свое дело, и жизнь продолжалась. Однажды я услышал, как она тихо пела: «Не пробуждай воспоминаний, минувших дней, минувших дней». И у меня опять защипало в носу, как в тот первый раз, когда я ее увидел.
Осенью она пошла работать в колхозный детский сад уборщицей. Это было удобно, потому что она отводила меня в школу, а вечером забирала. До вечера я сидел в школьной библиотеке и читал все подряд.
Когда первого сентября мы пришли в школу, учительница строго спросила мое имя, фамилию и с кем я пришел. И я сказал – с мамой. И на душе стало окончательно легко.
Мама никогда не спрашивала про серый камень. Он хранился в моей тумбочке. Я часто рассматривал его, пытаясь понять какой-то секрет. Однажды она увидела, как я рассматриваю камень и сказала: «Береги его и не показывай никому».
Когда все у нас было хорошо, она вдруг заболела, ее увезли в больницу. Однажды отец пришел. Его лицо было перевернутым.
На похоронах людей было мало. Бабка Савельевна, которая когда-то нянчила меня маленького, пока отец не вернулся из дальнего похода. И участковый. Отец сказал ему: – Радуйся. Из-за тебя все.
Потом в 1954 году мы переехали в город. Отец стал заведовать автобазой, а я – учиться в городской школе. В тумбочке у меня всегда хранился серый камень. Когда брал его в руки, мне слышался ее голос: «Не пробуждай воспоминаний» и вспоминался вкусный запах.
Только много позже отец сказал мне, что серый камень – это слиток, который маме удалось вывезти с зоны, где она отбывала срок как враг народа по доносу участкового, пока туберкулез, цинга, анемия и другие события не вернули ее к нам.
Иосиф Гальперин
Болгария, с. Плоски
Иосиф Гальперин живет в Болгарии, публикуется в России, Украине, разных странах Европы, в Америке и Австралии. Лауреат международных премий и конкурсов, автор двенадцати книг прозы и четырнадцати книг стихов.
Из интервью с автором:
В 2025 году у меня вышло две книги стихов, в Болгарии и Германии, последняя, «Ледяной язык» – на 500 страниц, все самое для меня важное. А здесь я предлагаю подборку стихотворений, написанных, в основном, после «Ледяного языка».
© Гальперин И., 2025
Внутренние диалоги
Баллада о слепом коте