Антология – Только это теперь и важно (страница 22)

Ночью мальчик видел сон, который остался с ним на всю жизнь. Два пятака на глазах у бабушки.

Булыжник

Через три дня, когда мальчик вышел на солнечный двор, городских уже не было. Ерофевна полола огород. Лужа на улице высохла. И всем был виден булыжник на ее треснутом днище.

Ерофевна распрямила спину и крикнула: «Ходи сюда, смотри, какая морковка». Морковка была сладкая, мальчик грыз ее, и ему становилось легче и легче. Жизнь почти вернулась в свое русло.

И он уже почти забыл, как в начале лета к Ерофевне приехала на черной «Волге» дальняя родня. «Дачники, – говорила она, поджимая губы, не то гордясь городскими, не то презирая их. – Пенсии нет», – вздыхала и уходила хлопотать.

Городские были шумными. На лужайке разводили костер, дымили горелым мясом. Орало радио без проводов, пугая Дружка, дремавшего в кустах. Адя и Гера, которых родители привезли оздоравливаться, в шортах и матросках вытаптывали еще не отросшую траву на лужайке для сенокоса. Сетчатыми лопатками на длинных ручках они бросали друг другу что-то легкое, которое падало на лужайку. И вдруг перелетело через забор под ноги к мальчику.

Городские повисли на заборе. И тот, что постарше, крикнул: «Эй, ты, подай волан. Что стоишь, не слышишь?» Мальчик пошарил в траве и взял в руки что-то легкое и кружевное, как занавески у Ерофевны в комнате с иконой.

«Что стоишь, ты что, больной?» – добавил тот, кто помладше. И оба засмеялись. Мальчик подошел к забору и молча протянул то, что назвали воланом, старшему. «Пожалуйста», – сказал мальчик. И протянул руку. Младший ударил по его руке, и волан взлетел и упал на вытоптанную травяную лужайку. Оба засмеялись и побежали, перекидывая волан друг другу, продолжая кричать: «Во дурной, деревенский».

Было больно. «Синяк будет», – подумал мальчик почти безразлично. Он просидел на скамейке неподвижно до вечера, пока не пришел отец.

Потянулись безрадостные дни. И вот однажды пошел затяжной ливень. Лужайка опустела. В редкие просветы мальчик, надев сапоги, выходил осмотреть свои владения. Сапоги давали уверенность и свободу.

На улице, как всегда, появилась лужа в углублении глинистой дороги. Можно было пускать в ней бумажные кораблики, длинными ветками делать волны. Или прицеливаться и метко бросать камни, пока кораблики не пойдут ко дну.

Сегодня нашелся удачный булыжник. Он должен был поднять ил со дна лужи и сделать большой взрыв.

У лужи с противоположной стороны стояла городская девочка в беленьком плащике, в беленьких гольфах. Снежинка на утреннике в детском саду. Она смотрела, как мальчик делает длинной веткой волны, на которых кораблик приближался к ней. Неожиданно мальчик поднял булыжник над головой и с размаха кинул в воду. Удар был меткий. Кораблик утонул. Брызги ила поднялись с самого дна и накрыли девочку. Мальчик и девочка стояли, молча глядя друг на друга. Мальчик хотел смеяться. Но не мог.

Вдруг с веранды Ерофевны с криком выскочил мужик. «Пузатый», – подумал мальчик. Дачник кинулся к нему, чтобы схватить за плечи. Но тут откуда-то появился отец с лопатой в руках.

В белой майке, от которой был смешной загар. Мужчины, молча, постояли друг против друга. И городской увел свою девочку на веранду. Отец поднял камешек и кинул в лужу. Потом взял сына за руку, и они пошли к себе. Когда ужинали, отец молчал, глядя в пустоту темного окна.

Мальчик упал на кровать и заснул камнем. И только позже в тяжелом забытьи заплакал. Но не проснулся. И не видел отца, который сидел на углу кровати тяжело и неподвижно. И тихо гладил сына по голове.

Усвянка

Жизнь текла привычным руслом, как река Усвянка, ее можно было перейти в один шаг.

Местами река делала плавные повороты. И тогда превращалась в болотца, в которых плодились комары. Или уходила под землю, как говорил местный старожил Петрович, прикасалась к своим истокам. Но затем опять выныривала, напитавшись от неизвестного ключа.

В самом глубоком месте ее теплая мутноватая вода доходила до колен. Петрович говорил, что в затоне водились караси, а под корягой – крупные раки. Правда, никто не видел ни карасей, ни раков. Но главное верить, что они там есть.

Иногда мальчик делал удочку. На это уходил не один день. Ведь удилище должно было быть правильным. А еще надо было выпросить у Петровича леску и грузило, накопать и уложить в жестянку червяков, которым предстояло стать наживкой. И главное, упросить Петровича пойти за добычей. Петрович был седым и старым в свои тридцать с небольшим. И почему-то ходил с мальчиком на рыбалку.

В тени ивы на кочку раскладывалось все необходимое. Потом Петрович доставал из банки шевелящегося червяка и нанизывал его на крючок, приговаривая, «Судьба твоя, брат, быть наживкой». Червяк еще трепыхался на крючке, когда Петрович давал удочку мальчику. И мальчик правильным движением забрасывал ее в воду. Потом они долго сидели на берегу и молча ждали. Иногда Петрович вдруг говорил: «Там и не такое видел, только там горы, песок и жара».

Опять сидели молча. Наконец, из вещмешка, похожего на зеленый рюкзак, Петрович доставал хлеб, перья лука, сало. Мальчик пил воду из стеклянной бутылки с надписью «Крепленое плодово-ягодное», с картинкой яблока и клубники. А Петрович прикладывался к фляжке цвета вещмешка.

Наступало молчание. У Петровича влажнели глаза, он обхватывал голову и раскачивался, как от боли, от которой нет спасения.

Мальчик же надеялся, что когда достанет удочку из воды, червяк будет живым, Петрович снимет его с крючка, и червяк уползет в прохладную траву. Мальчик всегда надеялся. Но такого никогда не было. Петрович срывал то, что называлось червяком, и сбрасывал в прибрежную грязь. Обмывал крючок в реке, чтобы сложить в специальную баночку. А потом говорил: «Ничего, птицы склюют, им тоже надо». И тогда мальчик облегченно вздыхал, как будто жизнь обретала смысл, для которого всегда нужна жертва.

Много позже в открытом поле он, с разорванным животом, посмотрел в глаза танку и, как в замедленном сне, правильно кинул последние гранаты, прицеливаясь в слабое место, чтобы танк закрутился, запылал, чтобы никто из него не выскочил. И потерял сознание, как будто утонул в Усвянке.

Серый камень

Однажды ночью, когда хозяин не выгоняет собаку на улицу, появился этот человек. Я проснулся от полоски света, пробивавшейся из-под двери, и от голосов. Быстрых резких нападок чьих-то высоких звуков и настойчивого шепота отца: «Нет, этого не будет, это опасно».

Они сидели за столом друг напротив друга. Отец и другой человек. Он был худ, лыс и беззуб, в грубых ботинках на босу ногу, брезентовых штанах и промокшем ватнике.

На столе лежал небольшой серый камень.

– Ты возьмешь его, – говорил худой.

– Никогда, уходи, – говорил отец.

Я вышел в круг света босиком и мгновенно озяб от взгляда незнакомца.

– Уйди, – сказал отец.

– Иди сюда, – сказал незнакомец, – Посиди с нами.

Не помню, как я оказался за столом.

– Возьми, – сказал человек, указав на камень.

Помню свою посиневшую руку в цыпках и зажатый в ней камень.

– Все, – тихо сказал человек, – вопрос решен.

Отец молчал.

– Ты вырос, – сказал человек.

Тогда я впервые взглянул на него в упор и увидел, что голова не лысая, а бритая, в белых подросших волосах.

Меня затрясло. Человек потянулся ко мне беззубым ртом.

– Не смей, – сказал отец.

Человек медленно отпрянул. Отец кинул мне свой свитер. Когда я вылез из темноты ворота, на столе стоял горячий чай.

– Одежда, – сказал человек.

– Там же, – сказал отец.

– Пей чай, – сказал мне отец, когда незнакомец ушел в комнату, от которой ключи были только у него.

Помню, что за столом появился незнакомец, но он стал другим. Это была женщина, худая, с бритой головой, беззубая, но женщина. Камень выпал из моей бесчувственной руки. Отец успел подхватить меня и уложить в постель.

Меня разбудило солнце и вкусный запах чего-то неизвестного. Они прогнали страшный сон про незнакомца.

В свои шесть с половиной лет я был хозяйственным ребенком, которого отец научил всему, что необходимо для правильного ведения жизни и быта. Но запах чего-то неизвестного и вкусного разрушал мою уверенность и заманивал во что-то неизвестное.

Я оделся, взял на всякий случай отцовский кортик и вышел в неизвестность.

Они сидели за столом друг напротив друга. Отец и другой человек. Женщина была в платье и вязаной кофте.

Но я чувствовал опасность.

– Садись завтракать, – сказала она и назвала меня по имени. Но не так, как называл отец, полным именем, а как-то ласково и необыкновенно. От чего у меня остановилось дыхание и защипало в носу. Я крепче сжал кортик и сделал смелый шаг к столу. Отец смотрел перед собой и молчал.

– Иди, съешь сырничек, – сказала она и опять назвала тем ласковым именем, от которого стало темно в глазах.

Помню ее голос, в нем было что-то, никогда не слышанное мною. Голос отца всегда был таким, как будто ему больно, но он мужественно и тихо говорил со мной как с мужчиной. И я отвечал так же.

А на этот голос я не знал, что ответить. На столе лежал серый камень, и я понял, что все не сон, а правда. Эта женщина настоящая, она хочет сказать что-то важное своим необыкновенным голосом. Но она положила мне на тарелку сырники. И сказала:

– Кушай, кушай.

Я не мог ни дышать, ни проглотить, ни смотреть на нее. И чувствуя, что что-то горячее готово хлынуть из глаз, неловко сполз со стула и кинулся в постель.