стирает границу между «Пророк» и «Враль».
История ничему не учит, споткнувшись, выходит в ноль,
как если б небесный штурман случайно залил консоль.
Мир покачался с носка на пятку, вздохнул и замер.
Пришло время сдавать экзамен.
Но ничто не напрасно и еще ничего не поздно.
Над истерзанным небом все так же сияют звезды.
И каждый, кто поднимет глаза и увидит это,
встанет у края
и станет
себе
рассветом.
«Посмотри в темноту, глаза из нее горят самых отчаяннейших…»
Посмотри в темноту, глаза из нее горят самых отчаяннейших
ребят: это вот Нелюбовь, это Ложь, это Бесплодный Бой.
Они травили тебя, как зверя, и теперь встали перед тобой.
За спиной – обрыв, впереди – оскал «иди же скорее к нам».
Садишься на землю, называешь монстров по именам. Выводишь
их братьев из самых глубин души, дикую свору расстреливать
не спешишь. Выдыхаешь. Никуда уже не бежишь.
Струны сердца скручиваются жгутом: «Звери-звери, что же
я вам отдам?» – «Просто признай нас и никогда не жалей о том.
Да, мы чудовища, голодные злые волки, но ты уже понял, что
в серебряных пулях не будет толка. Мы сшиты из самообмана
и крепко закрытых глаз. Воскресаем из раза в раз».
И сидишь. И смотришь в глаза самым горьким и страшным
правдам. Трещины расходятся изнутри, вода заполняет фьорды.
Сердце, точно чужое, стучит глухо, но все же твердо. В душе
за минуту рождаются и умирают скальды. Рассыпаются пеплом их
боевые песни. Горит заповедный лес и мир замирает на вдохе как
будто весь, но, покачнувшись, продолжает упрямый бег. Падает
с неба снег.
А ты все сидишь и смотришь в глаза своим старым ранам.
Дышать с каждым вздохом легче и это странно. Время идет
вперед. Свора тоже за ним идет. Истончается, блекнет, однажды
станет совсем прозрачной.
Ты знаешь, что это значит.
«Все, что было дорого, живо, ценно, чему теперь никогда…»
Все, что было дорого, живо, ценно, чему теперь никогда
не назначить цену, рассыпается в пальцах золой и пеплом.
Помнишь год, когда в городе воцарились цветы и пекло?
Мы умели смеяться в самых жутких местах и строчках,
превращать бесконечные паузы в многоточия. Когда слез совсем
не осталось в теле, нас взаправду винили, что мы смеем быть
счастливы в самом деле.
Все рождается в нас: пламя, рифма, картина, строчка. Мы ничто
и Вселенная – это все, что я знаю точно. Я любил тебя. Я любил
тебя очень. Очень. Как до неба, вокруг орбиты, затем обратно.
Как сияние Бетельгейзе, умноженное стократно.
Пока мир снова не сжался в точку, не свернулся цветком
бумажным: Я. Любил. Тебя. —
Только это теперь
и важно.
«Когда Том устанет ругаться и воевать, тыкать пальцем в каждый…»
Когда Том устанет ругаться и воевать, тыкать пальцем в каждый
маленький недочет, бранить время, погоду, диван-кровать,
разделять всех на «этот» или на «тот» – он выйдет в сад, а там
прозрачный ручей течет. Теплым золотом солнце скользит сквозь
листья, виноград созреет уже вот-вот, ветер бежит по траве,
у травы на закате окраска лисья, время не бьет наотмашь, знай
идет себе и идет.
Том сорвет спелый персик, с улыбкой отправит в рот. Ощутит,
будто сбросил не меньше трех тысяч лет. Выйдет к реке и даже
чуть-чуть споет о том, как свободно ходится налегке.
А пока Том воюет, разбивает преграды лбом, спорит, злится 
