Ты бочку бы в себя вместил с излишком,
Хоть полбочонка не займешь умишком!
В трагедии твой вялый стих смешон.
Комедия твоя наводит сон.
Хоть желчи преисполнен ты сугубой,
Твоя сатира кажется беззубой.
С пером твоим ирландским,[76] говорят,
Соприкоснувшись, умер злобный гад,
Что в стих тебе вливал змеиный яд.
Не ямбов едких славою заемной
Прельщайся ты, но анаграммой скромной.[77]
Брось пьесы! Вместо сих забав пустых
Ты облюбуй край мирный, Акростих.
Восставь алтарь, взмахни крылами снова,
На тысячу ладов терзая слово.
Своим талантам не давай пропасть!
На музыку свой стих ты мог бы класть
И распевать под звуки лютни всласть».
Но люк открывшим Лонгвиллу и Брюсу
Совет певца пришелся не по вкусу.
Его спихнули вниз, хоть бедный бард
Пытался кончить речь, войдя в азарт.
Задул подземный вихрь, и седовласый
Певец расстался вмиг с дерюжной рясой,
Что осенила плечи лоботряса.
При этом награжден был сын родной
Ума отцова порцией двойной.
ГИМН В ЧЕСТЬ СВ. ЦЕЦИЛИИ, 1687[78]
Из благозвучий, высших благозвучий
Вселенной остов сотворен:
Когда, на атомы разъят,
Бессильно чахнул мир,
Вдруг был из облаков
Глас вещий, сильный и певучий:
«Восстань из мертвецов!»
И Музыку прияли тучи,
Огонь и сушь, туман и хлад,
И баловень-зефир.
Из благозвучий, высших благозвучий
Вселенной остов сотворен
И Человек, венец созвучий;
Во всем царит гармонии закон,
И в мире всё суть ритм, аккорд и тон.
Какого чувства Музыка не знала?
От раковины Иувала,[79]
Так поразившей вдруг его друзей,
Что, не стыдясь нимало,
Они молились ей,
Звук для людей — всегда богов начало:
Ведь не ракушка, словно жало,
Сердца людские пронизала.
Какого чувства Музыка не знала?
Звонкий возглас медных труб
Нас зовет на сечь;
Пред глазами бой, и труп,
И холодный меч.
Громко, грозно прогремит
Чуткий барабан:
«Здесь предательство, обман;
Пли, пли по врагу», — барабан велит.
Про горе, про обиду
Сердечных неудач
Расскажет флейты плач;
Отслужит лютня панихиду.
Пенье скрипок — драма: 
