Антология – Европейская поэзия XVII века (страница 71)

«Из чад своих престол вручу тому, Кто объявил навек войну уму. Природа мне велит не первородством Руководиться, но семейным сходством! Любезный Шедвелл[50] — мой живой портрет, Болван закоренелый с юных лет. Другие чада к слабому раздумью Склоняются, в ущерб их скудоумью. Но круглый дурень Шедвелл, кровь моя, Не то что остальные сыновья. Порой пробьется луч рассудка бледный, На медных лбах оставив проблеск бедный. Но Шедвеллу, в его сплошной ночи, Не угрожают разума лучи. Лаская глаз приятностью обличья, Он создан для бездумного величья, Как дуб державный, царственную сень Простерший над поляной в летний день. О гений тождесловья, ты им крепок, А Шерли с Хейвудом[51] — твой слабый слепок. Превыше их прославленный осел, — Тебе расчистить путь я в мир пришел. Я, норвичской дерюгой стан и плечи Одев, учил народ, под стать предтече! Настроив лютню, о величье дел Хуана Португальского[52] я пел. Но это лишь прелюдия звучала, Вещая дня преславного начало. Ты веслами плескал, держа свой путь, И рассекал сребристой Темзы грудь Перед монаршей баркою, раздутый Сознаньем сей торжественной минуты. Случалось ли глупцов, тебе под стать, На одеялах Эпсома[53] качать? А струны лютни трепетным аккордом Твоим перстам ответствовали гордым. Ты славословьем переполнен был. Казалось, новый Арион[54] к нам плыл. Писк дискантов и рев басов твой ноготь Исторг, стремясь два берега растрогать. Дошел до Писсинг-Элли твой глагол, И эхом отозвался Астон-Холл. А челн, плывущий по реке с рапсодом, Так окружен был мелким рыбьим сбродом, Что утренним казался бутербродом. Стучал ты свитком в такт, как дирижер, Азартней, чем ногой — француз-танцор. Бессильны здесь балета корифеи, Бессильна и стопа твоей „Психеи“.[55] Обильный стих твой смыслом был богат. В нем тождесловья упадал каскад. Завистник Синглетон[56] о славе пекся. Теперь от лютни и меча отрекся, Виллериуса роль[57] играть зарекся». Сморкаясь, добрый старый сэр умолк. «Из мальчика, — решил он, — выйдет толк. Мы видим по его стихам и пьесам, Что быть ему помазанным балбесом». У стен, воздвигнутых Августой[58] (страх Замкнул ее, прекрасную, в стенах!), Видны руины. Помня день вчерашний, Когда они сторожевою башней Здесь высились, от них превратный рок Одно лишь имя «Барбикен»[59] сберег. Из тех руин встают борделей стены —