И звезд не счесть, как в небесах.
Не вопрошай, в краю каком
Пред смертью Феникс вьет свой дом.
В благоухающую грудь
К тебе летит он, чтоб уснуть.
НЕБЛАГОДАРНОЙ КРАСАВИЦЕ
Нет, Селья, гордость успокой!
Моим пером ты знаменита,
Не то была бы ты с толпой
Красоток уличных забыта.
Мой каждый стих дорогой роз
Тебя, чертенка, к славе нес.
Соблазна мощь — не твой удел,
Но я твой возвеличил жребий,
Твой стан, твой взор, твой голос пел,
Звезда в моем, не в общем небе.
И виден твой заемный свет
Тому лишь, кем он был воспет.
Так не грози! В единый миг
Тебя верну я в неизвестность.
Глупцу — мистический твой лик,
А мне нужна твоя телесность.
Все покрывала с Правды сняв,
Поэт лишь ею мудр и прав.
ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ДОКТОРА ДОННА[44]
Когда, великий Донн, ты сбросил жизни узы,
Ужель не в силах мы у овдовевшей музы
Извлечь Элегию — тебе на гроб венок?
Как верить в эту смерть, хоть прах на прах твой лег
Унылой прозою, такой же скучной, серой,
Как та, что поп-лохмач сбирает полной мерой
С цветка Риторики, сухой, как тот песок,
Что мерит ей часы, тебе же — вечный срок
От часа похорон. Ужель нам изменили
И голос наш, и песнь, и если ты в могиле,
Так уж ни смысла нет у языка, ни слов?
Пусть Церковь плачется, ее прием не нов:
Уставы, догматы, в доктринах постоянство
И следованье всем заветам христианства.
Но пламенем души, отзывчивой всему,
Умел ты землю жечь, сияньем делал тьму,
Противодействовал насилующим волю
Священным правилам, но дал излиться вволю
Растроганным сердцам. Ты в истины проник,
Чей, только разумом постигнутый язык,
Для чувств непостижим и чужд воображенью.
Тот жар, что был присущ дельфийскому служенью
И хорам жертвенным, тот жар, что Прометей
Своим огнем зажег, в сумбуре наших дней
На миг сверкнул и что ж, потух в твоей могиле.
Сад муз очистил ты, что сорняки глушили,
И подражательство как рабство упразднил
Для свежих вымыслов. Тобой оплачен был
Наш век, скупой банкрот, лишенный постоянства:
Бесстыдный плагиат, восторги обезьянства,
Тот стихотворный пыл, что воровством силен,
Когда сподручно все — Пиндар, Анакреон,
И нет лишь своего, где всяческие штуки,
Двусмысленная смесь фиглярства и науки,
И все то ложное, что нам, куда ни кинь,
И греческий дает в избытке, и латынь.
Ты стал, фантазией неслыханной владея,
В мужской экспрессии соперником Орфея
И древних, кто ценней для наших дураков,
Чем золото твоих отточенных стихов. 
