так в круженье соразмерном,
скромной копией колонн,
на нежнейшем пьедестале
столп хрустальный вознесен.
Славно пляшут поутру
девушки в бору!
Черноту агатов звонких
ранит пальцев белизна, —
инструмент слоновой кости,
что и Муз лишает сна:
молкнут птицы, стынут листья,
и река смиряет ход,
чтоб услышать, как юница
поутру в бору поет:
«Горянки с гор Куэнки
в бору чаруют вас,
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс».
Бьют шишкою о шишку,
орешки шелушат,
а то и жемчугами
их вылущить спешат,
смеются, отвергая
любовных стрел алмаз,
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
Слепой божок у Солнца
глаза занять бы рад,
чтоб улучить горянок,
которые летят
по Солнцу, что под ноги
им стелет сотни глаз, —
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
«О ВЛАГА СВЕТОНОСНОГО РУЧЬЯ...»[192]
О влага светоносного ручья,
бегущего текучим блеском в травы!
Там, где в узорчатой тени дубравы
звенит струной серебряной струя,
в ней отразилась ты, любовь моя:
рубины губ твоих в снегу оправы…
Лик исцеленья — лик моей отравы
стремит родник в безвестные края.
Но нет, не медли, ключ! Не расслабляй
тугих поводьев быстрины студеной.
Любимый образ до морских пучин
неси неколебимо, и пускай
пред ним замрет коленопреклоненный
с трезубцем в длани мрачный властелин.[193]
«КАК ЗЕРНА ХРУСТАЛЯ НА ЛЕПЕСТКАХ...»[194]
Как зерна хрусталя на лепестках
пунцовой розы в миг рассветной рани
и как пролившийся по алой ткани
искристый жемчуг, светлый и впотьмах,
так у моей пастушки на щеках,
замешанных на снеге и тюльпане,
сверкали слезы, очи ей туманя,
и всхлипы солонили на устах;
уста же были горячи как пламень
и столь искусно исторгали вздохи,
что камень бы, наверно, их не снес.
А раз уж их не снес бы даже камень,
мои дела и вовсе были плохи:
я — воск перед лицом девичьих слез.
«ОТ ГОРЬКИХ ВЗДОХОВ И ОТ СЛЕЗ СМУЩЕННЫХ...»[195]
