Анта Зимник – Кольцо Тайаха (страница 2)
— Дедушка? — попыталась спросить она, но голос застрял где-то в горле.
Фигура не ответила. Вместо этого она повернулась боком, и Алина увидела, что это не совсем человек. Его силуэт был слишком тонким, слишком вытянутым. Из тени выступила рука — чёрная, покрытая чешуёй, как у рыбы, с серповидными когтями, которые светились в полумраке подземелья, как старинная латунь.
В когтистых пальцах незнакомца блеснуло кольцо. Оно было похоже на спираль с головой не то ящерицы, не то змеи. Обдавая то жаром, то холодом руку новой хозяйки, оно впилось в кожу, и в этот миг Алине явилось видение: дедушка здесь же, на краю, надевает такое же кольцо.
Девушка с немым криком почувствовала, как змеиная спираль начинает сжиматься, врастая прямо в плоть. От кольца вверх по руке, под кожей, поползли пульсирующие чёрные нити, словно ядовитые корни неведомого растения.
Она дёрнулась, пытаясь сорвать страшное украшение, но чешуйчатая рука существа сомкнулась на её запястье с мёртвой, непреодолимой силой капкана. Когти больно впились в кожу.
Золотые глаза приблизились вплотную. В них не осталось ни капли человеческого. Тогда Алина поняла самую страшную истину: перед ней был не дедушка, а воплощение древнего, как этот мир, зла. Оно лишь надела образ дорогого ей человека как изношенную маску, чтобы заманить её во тьму. Существо запрокинуло размытую голову и засмеялось.
В этом демоническом смехе звучали триумф и безжалостная жестокость. Он был настолько мощным, что пещера не выдержала — своды зловеще затрещали. Ужасающий, оглушительный грохот разорвал подземелье — гора пришла в движение.
Земля под ногами содрогнулась и дала глубокую трещину. Скользкий камень начал крошиться. Существо с золотыми глазами резко разжало когти и шагнуло назад, растворяясь в падающей породе, но его издевательский смех продолжал звучать отовсюду.
— Тише, Алина, тише... Это я, Антон. Ты в поезде, — мягкий, но уверенный голос Макарова привёл её в чувства. Хватая ртом спёртый воздух вагона, Алина была похожа на утопающего. Она с лёгким вскриком распахнула глаза и, увидев перед собой Антона, заплакала.
— Прости, — прохрипела она, судорожно вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Снова дурной сон...
Недовольные и полусонные пассажиры заворочались на своих местах. Грузный мужчина с верхней полки напротив свесил лохматую голову и буркнул сиплым голосом:
— Ну что за цирк посреди ночи... Люди спят, между прочим.
Женщина с нижней боковой, укутанная в казённое одеяло до подбородка, приподнялась на локте и сочувственно покачала головой:
— Бедное дитя... Дайте же ей скорее воды!
Антон уже протягивал ей бутылку с прохладным чаем.
— Попей... Ромашка успокоит тебя.
Его широкоскулое, загорелое лицо с характерной трёхдневной щетиной и внимательными серыми глазами было совсем близко. Он присел на корточки рядом с её полкой и держал девушку за плечи, крепко, но осторожно, как держат что-то хрупкое и очень ценное.
— Дыши. Медленно. Вдох — на четыре счёта. Выдох — на шесть. Давай вместе.
Алина судорожно вцепилась в его руку. Слёзы катились по щекам, горячие и бесконтрольные, но она не издавала ни звука — только дрожала всем телом, мелко и часто, как осиновый лист на ветру. Постепенно дыхание выровнялось. Сердце перестало колотиться о рёбра. Вагон медленно возвращался в реальность: храп, запах железа, покачивание, тусклый свет дежурного плафона.
— И давно ты так плохо спишь?
— Три ночи, — растирая глаза, ответила Алина.
Он покачал головой.
— Я видел, как ты смотришь в тетрадь. Что там, кстати?
Алина инстинктивно прикрыла тетрадь ладонью, словно защищая её от чужих глаз.
— Это... записи деда. По ним я составила маршрут.
Антон помолчал, разглядывая её лицо в тусклом свете вагонного коридора.
— Ты знаешь, — сказал он наконец, — иногда я думаю, что ты ищешь не пещеру.
— А что же?
— Что-то другое. Но я не могу понять, что именно. — Он поднялся, потянувшись. — Слушай, я пойду к себе. Если что — ты знаешь, где меня найти. Доброй ночи.
Он ушёл, оставив её наедине с вагонным гулом и гудками вдали. Алина посмотрела на свою руку. След от кольца пульсировал тупой, ноющей болью.
За окном поезд проходил очередную станцию. На перроне горели фонари, и в их свете мелькнуло что-то странное: тёмная фигура, стоявшая неподвижно, словно ожидая. На мгновение Алине показалось, что у незнакомца горят золотые глаза.
Антон не спал. Он лежал на верхней полке, глядя в потолок плацкартного вагона, и слушал, как Алина ворочается внизу. Она не знала, что он слышит её сбивчивое дыхание. Она не знала, что он вообще многое слышит и замечает.
Например, то, как она смотрит на старые фотографии деда — с такой тоской, какой никогда не смотрела на него. Как она говорит «мы» о своей семье — о Тойоне, о Кане, о пропавшем Сергее, — но это «мы» никогда не включало его. Он был «Антон, коллега, друг, помощник». Самый надёжный. Самый незаметный.
Он закрыл глаза и вспомнил, как три года назад они сидели в новосибирском кафе после защиты его кандидатской. Алина тогда впервые назвала его «другом». Не «коллегой» — «другом». Он чуть не заплакал от счастья, но сдержался. Выпил лишнего, потом врал, что устал. А на самом деле просто боялся спугнуть это слово.
«Друг».
Не «любимый». Не «семья». Просто — друг.
— Я же хороший, — прошептал он одними губами. — Почему этого мало?
Глава 3. Тойон
Тойон сидел на крыльце, прислонившись спиной к резному столбу, и смотрел на дорогу, по которой должна была приехать сестра. В руке дымилась папироса — он не курил уже лет пять, но сегодня достал старую пачку, забытую в сенях, и затягивался раз за разом, чувствуя, как горький дым пробивает застоявшуюся в груди тяжесть.
Чингиз, белый алабай, лежал у его ног и иногда поднимал голову, когда по грунтовке проезжала редкая машина. Но каждый раз это были чужие. Тойон уже перестал вздрагивать.
За его спиной, в доме, умирала бабушка Кана.
Фельдшер из соседнего села приезжал дважды, ставил капельницы, качал головой и уезжал, оставляя на столе ампулы и порошки, которые Тойон аккуратно складывал в бабушкин комод. Он не знал, помогают ли они. И боялся думать, что нет.
«Ты должен быть сильным, — сказал он себе тогда, когда бабушка упала во второй раз, и её левая рука повисла плетью. — Ты — старший. Ты — мужчина. Не смей плакать».
Он не плакал. Он пытался дозвониться до Алины, но гудки не проходили. Потом побежал к соседям — телефон «сдох», зарядку не нашёл. Потом вернулся, услышал, как фельдшер говорит: «Инсульт. Обширный», и почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Но он устоял. Потому что он всегда устаивал.
Бабушка Кана называла его «арғыс» — кормилец. Соседи — «хозяином». Алина — просто «братом», но в этом слове было столько доверия, что Тойон иногда боялся его не оправдать.
Она была младше на двенадцать лет. Когда её привезли из роддома — крошечный, сморщенный комочек с рыжим пушком на голове, — Тойон долго смотрел на неё и не понимал, что делать. Он боялся брать её на руки — казалось, что сломает. А потом она вцепилась ему в палец и не отпускала.
— Ну, здравствуй, сестрёнка, — сказал он осипшим голосом. — Я тебя не брошу.
И не бросил.
Ему было тридцать семь. Крупный, широкоплечий, с обветренным лицом и вечными мозолями на ладонях — от работы, от ружей, от вожжей. Он родился в этом аале, закончил сельскую школу, отслужил в армии, вернулся и остался. Не потому, что не мог уехать — мог. Но кто бы тогда присматривал за бабушкой? Кто бы помогал деду, пока тот не пропал? Кто бы растил Алину, когда мать отказалась от неё, а отец — сын Каны и Сергея — погиб в автокатастрофе, не успев даже увидеть дочь?
Он помнил тот день. Вернулся со школы. Бабушка встретила его на пороге — заплаканная, с чёрным платком на голове.
— Твой отец, — сказала она. — Разбился. Под Абаканом. Вёз Алине коляску.
Тойон тогда не заплакал. Он пошёл в гараж, взял кувалду и разнёс старый мотоцикл отца в щепки. А потом сел на крыльцо и просидел так до утра, глядя на горы, в которых пропал дед.
С тех пор он стал главой семьи. Не по бумагам — по жизни.
Он учил её кататься на лошади — держал за талию, пока она не переставала бояться. Он чинил ей велик, когда она врезалась в плетень. Он таскал её в горы, показывал пещеры, где дед когда-то брал образцы породы. Он выслушивал её рассказы о школе, об университете, о Новосибирске, куда она уехала поступать.
Он тогда сам отвёз её. Стоял на перроне, смотрел, как поезд уходит, и чувствовал, как внутри разрывается что-то очень важное. А потом сел в свой «УАЗ Патриот», доехал до первого же кафе, заказал чай и долго смотрел в одну точку, не замечая, что официантка уже трижды переспрашивает, нужен ли сахар.
Он не хотел её отпускать. Но знал, что должен.
Потому что у неё был дар. Не тот, о котором говорят шаманы — хотя бабушка Кана всегда подозревала, что Алина видит больше других. У неё был дар понимать горы. Слышать их. Чувствовать, где вода, где пустота, где древняя, забытая дорога, по которой никто не ходил тысячи лет.
Дед Сергей говорил: «У неё талант, Тойон. Настоящий. Она будет великим геологом».