Анта Зимник – Кольцо Тайаха (страница 4)

— Передай ему… — Кана вдруг вцепилась в руку внучки с нечеловеческой силой. Её пальцы, сухие и жёсткие, сжались как капкан. — Скажи: «Птица вернулась в гнездо». Он поймёт.

— Запомнила, — всхлипнула Алина. — Птица вернулась в гнездо. Я запомнила.

Кана ослабила хватку. Её голова откинулась на подушку, глаз закатился, показывая белок. Рот приоткрылся в последнем, невысказанном слове.

— Обещай… — прошептала она уже не губами — одними выдохами. — Не ходи… в гору… без него… Кольцо… это метка… ведёт в ловушку…

— Обещаю, — выдохнула Алина, чувствуя, как немеют её пальцы. — Клянусь, инем.

— Я люблю тебя, хызыча… — Голос Каны стал тише шороха листьев. — Люблю…

Её глаз закрылся. Грудь поднялась в последний раз — и замерла.

Алина упала на пол, уткнувшись мокрым от слёз лицом в старый вязаный половик у кровати. В этот день она осиротела окончательно…

В тишине раздавались гулкие шаги Тойона. Он остановился, глядя на лежащую Алину, на обмякшее тело бабушки. Его широкие плечи опустились. Лицо, ещё секунду назад каменное, начало рассыпаться.

— Инем… — прошептал он, и голос его оборвался, как струна.

Алина подняла голову. Её глаза были красными и опухшими от слёз

— Тойон… она… она сказала мне…

Брат подошёл к кровати. Опустился на колени рядом с Алиной, не глядя на неё, только на бабушку Кану. Он взял её руку, осторожно поцеловал сухие, морщинистые пальцы.

— Что она сказала? — Голос его был глухим, сдавленным.

Алина вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Она сказала… найти Сесен-оола. Шамана. Он был с дедом в ту ночь.

— Сесен-оол? — настороженно спросил брат. — Почему Сесен-оолу? Говорят, совсем с ума сошёл, один живёт.

— Она… она знала. О дедушке. Об этой горе. Обо всем. Она сказала, что дед нашёл… нечто. И это нечто теперь… на мне. — Алина протянула ему правую руку. — Смотри.

Тойон, всё ещё не отрывая взгляда от бабушки, взял её руку. Он лишь сжал её, медленно провёл большим пальцем по линии спирали.

— Мне нужно к шаману. Она велела его найти!

Антон, до этого стоявший в растерянности, опустился рядом с Алиной, пытаясь взглянуть ей в глаза.

— Алина, подожди. Твоя бабушка только что... Ты в шоке. Шаман? Может, нам нужно остыть, подумать? Что за Хозяин глубин? Откуда это?

— Нам нужно к Сесен-оолу, — отрезала Алина.

— Мы не можем поехать сейчас, — сказал Тойон, его голос был неожиданно мягким, но непреклонным. — Наша бабушка, ушла. Есть правила. Есть традиции. Мы должны проводить её с честью.

Алина не стала спорить, потому что брат был прав. В этом мире, далёком от её университетских аудиторий, были свои нерушимые законы

Смерть в деревне — событие публичное. Уже через полчаса дом бабушки Каны наполнился людьми. Соседки и родственницы, причитая, обмывали тело бабушки. Рядом лежали вещи, которые должны были сопровождать ее в долгом пути: походная одежда, сменное белье и запас пищи. Комнату наполнял густой дым артыша — можжевельника — который, как верили хакасы, очищал пространство и помогал душе найти дорогу.

На закате дом покинули самые близкие, чтобы «отпустить» ее душу. Тойон повел их к костру, горевшему на краю аала. С собой он взял ту самую белую ленту с рукава ее платья — чаламу. Пламя жадно лизнуло ткань, а Тойон зашептал древние слова, призывающие духов предков принять новую душу. Алина, глядя на уносящийся в небо пепел, почувствовала, как что-то невесомое покинуло этот мир, словно душа-тын устремилась вверх, превратившись в парящую птицу.

Рано утром процессия двинулась к родовому кладбищу, расположенному высоко в горах, где мертвые, по поверьям, обретали покой. Гроб из лиственницы — родового дерева — везли на телеге. Перед отправлением Тойон трижды обошел ее с деревянной чашей парного молока, отгоняя злых духов от живых. В руках покойной лежала веревка — символ ее хозяйства и залог того, что в ином мире у нее будет все, что она оставила на земле.

Ночь прошла незаметно среди шёпота, запаха дыма и давящей тяжести горя. Алина почти не спала, время от времени бросая взгляд на свою руку. Спираль казалась ярче, её границы становились чётче, а боль не утихала. Она чувствовала, как внутри неё растёт нечто чужое, тянущее её к себе, зовущее в глубину.

Глава 6. Шаман

Первые лучи солнца коснулись верхушек лиственниц. Тойон, руководивший обрядами, подошёл к ним. Глаза его были красными от бессонницы, но решимости не убавилось.

— Садитесь, — сказал он, указывая на «УАЗ Патриот». — И ещё… — Он достал из кармана сложенный кусок потемневшей ткани. Развернув, Алина увидела древнюю карту с непонятными символами и выцветшими чернилами. В центре был нарисован круг с руническими знаками, а от него расходились линии к Большим Столбам и Улуг-Хыз.

— Тетрадь у тебя?

Алина кивнула, прижимая к груди потёртый кожаный переплёт. Антон, сидевший сзади, проводил тетрадь долгим взглядом. В нём шевельнулось что-то — не зависть, нет, скорее глухая тоска. «Она никогда не смотрит на меня так, как на эти старые бумаги», — подумал он и тут же одёрнул себя. Глупо. Ребячество.

«УАЗ Патриот» ревел, когда они выехали из аала. Тойон сидел за рулём, лицо суровое и сосредоточенное. Антон, молчаливый и бледный, вжимался в сиденье. Алина сидела между ними, теребя мешочек с травами и сжимая тетрадь.

Дорога была долгой. Сначала грунтовка, потом едва заметная колея вглубь степи, затем предгорья. Бескрайние степи с ковылём уступили место сосновым лесам, потом — скалистым ущельям с лиственницами. Воздух становился прохладнее, напоённый запахом хвои и влажной земли.

Наконец Тойон остановил машину. Перед ними возвышались Большие Столбы — исполинские гранитные останцы, чьи вершины касались неба. Они стояли как безмолвные стражи древней тайны. Только узкая тропа петляла между камнями и зарослями можжевельника.

— Дальше пешком, — сказал Тойон. — Юрта Сесен-оола где-то там. Он не любит чужих. Идите за мной, ничего не трогайте и не говорите без надобности,-голос его звучал серьёзно, и Алина, несмотря на научную скептичность, почувствовала иррациональный страх. Здесь, среди древних камней и шёпота ветра, правила цивилизации теряли смысл.

Они двинулись следом. Алина чувствовала, как камень на пальце жжёт сильнее с каждым шагом. Над головой кружили орлы. Тропа становилась круче, теряясь среди нагромождений камней. Вскоре они увидели дымок над поросшей кустарником расщелиной.

— Он ждёт, — прошептал Тойон. — Чувствует.

Из-за огромного валуна, служившего прикрытием для ветхой, но крепкой юрты, вышел старик. Одежда из звериных шкур, на шее амулеты из костей и камней, в руке посох, увенчанный орлиным пером. Лицо изрезано морщинами, как древняя карта, а глаза — бездонные, мудрые, живые, с огнём, который видел всё, что было до и будет после. И он смотрел прямо на Алину.

А затем шаман… чихнул. Громко, раскатисто, на весь каньон. Орлы испуганно забились. Он вытер нос рукавом шубы и заговорил совсем не торжественно, а ворчливо:

— Вечно ты, Тойон, гостей приводишь без предупреждения. А у меня чайник на огне, а к чаю — хоть бы лепёшек испёк. — Он сердито потыкал посохом в землю. — Ладно, проходите. Только обувь не снимайте — пол холодный, а я мыть не буду. Прошлый раз одни горе-исследователи натоптали, потом три дня духи жаловались на грязь.

Алина растерянно переглянулась с Антоном. Тойон усмехнулся.

Внутри юрты оказалось тесно, но уютно. В центре дымил очаг, по стенам висели пучки трав. В углу сиротливо стояла старая гитара с тремя струнами. На полке соседствовали копилка в виде лягушки, потрёпанный хакасско-русский словарь и коробка конфет «Мишка на Севере» — наполовину пустая.

Сесен-оол жестом пригласил садиться на шкуры, сам опустился напротив и долго разглядывал Алину. Затем подмигнул:

— «Птица вернулась в гнездо». Я ждал. И она ждала. — Он кивнул на посох. — Скоро проснётся хозяин глубин…

Тут он резко встал, вытащил из-под шкур заварочный чайник с отбитым носиком и налил в пиалы тёмную, пахнущую травами жидкость. Протянул Алине и строго спросил:

— У тебя аллергии нет? А то прошлый раз одному городскому стало плохо — я потом три ночи духов уговаривал не обижаться.

— Нет, вроде…

— Пей давай. Чай как чай. Ну, с сюрпризом маленьким.

Чай оказался горьковатым, с привкусом дыма и мёда. Тепло разлилось по телу, успокаивая дрожь.

— А теперь слушайте, — голос шамана стал ниже, серьёзнее, хотя в глазах всё ещё плясали озорные искры. — Спрашивайте, пока я добрый.

Алина, собравшись с духом, спросила:

— Вы знали мою бабушку? И деда Сергея?

Сесен-оол замолчал, погладил посох.

— Знал. Кана… она была не просто травницей. Она была пӱгӱ — той, кто помнил слова, которые забыли мёртвые. — Он отхлебнул из пиалы. — Мы с ней в молодости спорили. Она говорила: «Ты слишком громко бубнишь, духов распугиваешь». А я ей: «А ты слишком тихо шепчешь, они тебя не слышат». И смеялись. Она могла рассердиться так, что три дня не разговаривала. Но была честной, сильной.

Алина хотела спросить, что значит «пӱгӱ», но Сесен-оол вдруг замолчал, глядя на её правую руку — туда, где под кожей пульсировала спираль.

— Эта метка… — начал он и осекся. Покачал головой. — Нет, не сейчас. Всему своё время.

— Что вы хотели сказать? — спросила Алина, но шаман только отмахнулся.

— Потом, хызыча. Потом. Когда гора сама расскажет.