Аншул Саксена – Пропавший разум (страница 9)

Алекс смотрела на неё. Она читала Петру так же, как читала всех – собирая профиль из доступных улик: контролируемые руки, проверенные выходы, подготовленная подача, искренний страх под всем этим, который не был спектаклем. Это был человек, несший что-то тяжёлое больше года и добравшийся до точки, где вес стал опаснее, чем акт его поставить.

– Журналы архивного доступа, – сказала Алекс. – Девять сессий с внешнего IP, ведущего к частному исследовательскому учреждению. Одиннадцать одновременных входов. Исследовательский контракт с поддельной моей подписью, связывающий институт Уитмора с внешней организацией через аббревиатуру, которую я не узнала. Госпитализация в течение моих пропавших одиннадцати месяцев, которую мой брат не может найти ни в одном справочнике. Предупредительная записка, положенная рядом со мной в поезде. – Она сделала паузу. – Вот где я нахожусь.

Петра уставилась на неё. Что-то в тщательной выдержке сдвинулось – не сломалось, но скорректировалось. – Вы продвинулись быстрее, чем они ожидали, – сказала она тихо.

– Расскажите мне про ЗЕРКАЛО.

* * *

Петра была аспиранткой второго года, когда её завербовали. Именно это слово она использовала – завербовали – и использовала его с той конкретной плоскостью человека, решившего в какой-то момент, что точность важнее нарративного комфорта.

Подход пришёл через её научного руководителя, представившего это как ассистентуру в секретном государственно-близком исследовании по предиктивному поведенческому моделированию. Оплата была исключительной. Соглашение о конфиденциальности – обширным. Она подписала, потому что ей было двадцать четыре года, и работа казалась важной, и она верила, как обычно верят молодые исследователи, что важная работа – это также хорошая работа.

– Какова была официальная цель исследования? – спросила Алекс.

– Официально: разработать предиктивный алгоритм выявления лиц с высоким риском совершения насильственных преступлений до любого преступного поведения. Модель описывалась как превентивная. Формулировка всегда была превентивной. – Руки Петры, по-прежнему лежавшие на столе, слегка сильнее надавили на поверхность. – Реальная цель была другой.

– Расскажите о реальной цели.

– Определить, может ли достаточно подробная психологическая схема использоваться не только для предсказания преступного поведения, но для… – Она сделала паузу. – Для его конструирования. Взять человека с определёнными психологическими характеристиками и через структурированный процесс обусловливания довести его до совершения конкретного вида преступления.

Шум кафе продолжался вокруг них – шипение кофемашины, голоса за соседними столиками, обычная текстура обычного утра в публичном месте. Алекс слушала её мгновение.

– Они обусловливали людей совершать убийства, – сказала она. Не вопрос.

– Они проверяли, возможно ли это, – сказала Петра. – Есть разница. Сначала я считала, что разница важна. – Она посмотрела вниз на свои руки. – Больше я так не считаю.

– Сколько субъектов?

– На фазе обусловливания: двенадцать. Отобранных из пула людей, прошедших через институциональные системы – не преступников. Людей, оценённых без их ведома во время обычных психологических проверок. Людей с конкретным когнитивным и эмоциональным профилем, который требовала модель.

– Какой профиль?

Петра посмотрела на неё ровно. – Высокий интеллект. Институциональное соответствие – выдрессированные следовать авторитетным структурам. Психологически изолированные – ограниченные близкие отношения, никого, кто бы заметил постепенные поведенческие изменения. И… – Она остановилась.

– И?

– Восприимчивые к определённому классу когнитивного вмешательства. Тому виду, который работает через постепенное внушение, а не прямую инструкцию. Тому виду, который субъект воспринимает как собственное мышление.

Алекс помолчала мгновение.

– Вы сказали, на фазе обусловливания было двенадцать субъектов. Какова была роль главного исследователя?

Выражение Петры сдвинулось. – Главный исследователь разрабатывал психологические схемы, использовавшиеся в обусловливании. Профили. Логику таргетирования. Конкретные поведенческие архитектуры, вокруг которых каждый субъект был… выстроен. – Она встретила взгляд Алекс. – Главный исследователь никогда не встречался с субъектами. Главный исследователь считал, что создаёт теоретические модели. Академическую работу.

– Главным исследователем была я, – сказала Алекс.

– Да, – сказала Петра. – Только не в том смысле, в каком вы думаете.

* * *

Петра изложила остальное в аккуратной последовательности человека, организовавшего этот рассказ за долгие месяцы уединённых репетиций и теперь произносящего его с точностью свидетельства.

Исследовательские материалы, которые Алекс, судя по всему, произвела в течение пропавших одиннадцати месяцев – сессии в архиве Уитмора, профили, схемы обусловливания – не были произведены Алекс в каком-либо добровольном смысле. Учреждение, в которое она была госпитализирована, было частной исследовательской установкой. Неврологическое лечение, которое она прошла, было реальным в том смысле, что неврологическое вмешательство имело место. Его заявленная цель не была лечением.

– Они картировали вашу когницию, – сказала Петра. – Ваши аналитические процессы. Конкретный способ, которым вы строите поведенческие схемы. И использовали это картирование для генерации исследовательского результата, который в каждом измеримом отношении соответствовал вашей методологии. Потому что был из неё выведен.

Алекс обрабатывала это, не говоря ничего.

– Профили, найденные на местах убийств, – сказала она. – Были созданы с использованием материала, выведенного из картирования моей когниции.

– Да. Не написаны вами. Написаны с использованием модели вас.

– А потом приписаны мне.

– Атрибуция была структурно встроена в дизайн, – сказала Петра. – С самого начала. Если программа когда-нибудь была бы раскрыта, каждое доказательство указывало бы на вас. Вы были исследователем в записях. Ваши учётные данные аутентифицировали каждый документ. Ваш когнитивный отпечаток был на каждой схеме. Дело против вас было встроено в архитектуру исследования.

Алекс сидела с этим долгое мгновение. Она осознала особое качество тишины, нисходящей на неё, когда что-то крупное и структурное вставало на своё место – не покой, не облегчение, но холодная ясность картины, наконец принявшей правильный размер для своей рамки.

– Вы сказали, на фазе обусловливания было двенадцать субъектов, – сказала она. – Трое из них теперь совершили убийства по назначенным им профилям. Что происходит с остальными девятью?

Лицо Петры рассказало ей ответ прежде, чем прозвучали слова.

– Протокол имеет временну́ю шкалу, – сказала Петра. – Каждый субъект имеет назначенное окно активации. На основе того, как была выстроена последовательность обусловливания. – Она сделала паузу. – Трое активированы. Остальные девять последуют. Окна рассчитаны так, чтобы максимизировать накопление доказательств против вас до того, как кто-то идентифицирует реальный источник.

– Как долго между активациями?

Петра посмотрела на стол. – Следующее окно открывается через семьдесят два часа.

Алекс сидела совершенно неподвижно.

Семьдесят два часа. Ещё одно убийство. Ещё один профиль с её именем, ещё одна сцена, выстроенная из украденной когнитивной архитектуры, ещё один труп, расположенный в геометрии её собственной интеллектуальной работы.

Она думала о структуре того, что теперь знала. Думала о Хейле, строящем косвенное дело, которое вот-вот получит четвёртую подтверждающую точку. Думала о Рейсе, у которого оставалось двадцать четыре часа до срока, когда он должен был информировать директора. Думала о девяти оставшихся субъектах – двенадцати людях, выбранных из институциональных проверок за их конкретную психологию, их изоляцию, их восприимчивость к вмешательству, ощущавшемуся как собственное мышление.

Она думала о слове, которое использовала Петра. Активированы.

– Субъекты, – сказала она. – Они знают, что с ними сделали?

– Нет. Обусловливание работает именно потому, что не ощущается как внешняя инструкция. Оно ощущается как… вывод, к которому они сами пришли. Импульс, кажущийся полностью своим. – Голос Петры был осторожным и горьким. – Они не преступники ни в каком значимом смысле. Они… инструменты, созданные для преступного поведения в конкретные моменты.

– Можно ли это обратить вспять?

Долгая пауза. – Не знаю. Ведущий исследователь фазы обусловливания считал, что это возможно прервать, если субъект идентифицирован до открытия его окна. Но прерывание требует знания точно, какое вмешательство было применено к какому субъекту, а эти данные…

– Находятся в учреждении, – сказала Алекс.

– В учреждении. Да.

Алекс посмотрела на неё. – Вы жили с этой информацией четырнадцать месяцев.

– Да.

– Почему вы не обратились в органы, когда исследование шло?

Руки Петры впервые шевельнулись – небольшая корректировка, краткое надавливание пальцев о край стола. – Я нашла файлы субъектов за восемь недель до официального завершения исследования. Поняла, на что смотрю. Пришла к своему научному руководителю. – Она сделала паузу. – Три дня спустя научный руководитель погиб в автомобильной аварии на чистой дороге.