Аншул Саксена – Пропавший разум (страница 6)
IT-отдел занимал подвал административного корпуса, который пах, как всегда пах, – старым ковровым покрытием и особым электрическим теплом слишком большого количества серверов в плохо проветриваемой комнате. Дежурный администратор – мужчина в начале тридцатых по имени, согласно бейджу, Т. Окафор – поднял взгляд, когда она вошла, с выражением человека, редко принимающего посетителей и имеющего к ним сложное отношение.
– Доктор Картер. – Она показала своё удостоверение ПАП. – Мне нужно провести аудит моей собственной истории архивного доступа. Полные данные сессий за конкретный диапазон дат.
Т. Окафор посмотрел на её удостоверение. Посмотрел на неё. Он был медленным и неторопливым человеком – таким, кто понял, что самый быстрый путь через любой институциональный процесс – идти именно нужным темпом, а не быстрее.
– Это необычный запрос.
– Знаю.
– Вы хотите проверить собственный аккаунт.
– Да.
– Не чужой.
– Нет.
Он обдумал это. Она видела, как он определяет категории, к которым мог бы относиться этот запрос, и обнаруживает, что ни одна из них не подходит точно.
– Мне нужно будет официально зафиксировать запрос. Он попадёт в систему.
– Хорошо.
Это было не вполне хорошо. Но допустимо. Она взвешивала это в поезде: если она запросит данные, кто-то может увидеть, что она запросила. Но если она не запросит данные – у неё их не будет. Данные были необходимы. Она приняла риск.
Т. Окафор потратил девять минут на поиск, компиляцию и распечатку полных данных сессий за указанный ею диапазон. Он передал ей документ объёмом сорок три страницы с выражением человека, отказавшегося понимать, на что он смотрит, и решившего, что это чья-то другая проблема.
Она взяла его за стол в углу комнаты и читала.
Данные сессий были детальными в том роде, какими только бывают нередактированные машинные записи – без интерпретации, без нарратива, без какой-либо попытки быть понятными для человека-читателя. Это был необработанный журнал действий: временные метки до секунды, пути к файлам, последовательности навигации, поисковые запросы, продолжительность каждого открытого файла, глубина прокрутки, было ли что-то распечатано или загружено.
Она прочла все сорок три страницы. Это заняло у неё час двадцать. Она делала заметки в маленьком блокноте, который взяла с собой. Когда закончила, сидела в полной неподвижности и смотрела на написанное.
Сессии были искусными так, как бывают только те, кто знал точно, что искал. Навигация не была исследовательской. Она была целенаправленной. Файл за файлом, доступ осуществлялся в последовательностях, обнаруживавших предварительное знание структуры архива: движение от основополагающих поведенческих исследований к прикладным методологическим работам к засекреченным файлам дел в логическом порядке человека, строящего аргумент. Кто-то создавал схему из её компонентов снизу вверх.
Поисковые запросы были в её словаре. Выбор загрузок соответствовал её известным исследовательским интересам. Если бы её попросили, без контекста, рассмотреть эти журналы сессий как доказательство в деле, она бы сказала: это психолог с глубоким знакомством с методологией криминального поведения, работающий систематически, с ясной теоретической целью.
Она бы сказала, что это она.
Она перешла к последнему разделу своих заметок. Т. Окафор по её просьбе включил IP-адреса, связанные с каждой сессией. Большинство соответствовали кампусным терминалам и порталу удалённого доступа университета. Но девять сессий – девять, распределённых по десятимесячному периоду с интервалом примерно три-четыре недели – исходили с IP-адреса, который она не узнала. Не университетский адрес. Не адрес ПАП. Она пробила его через инструмент поиска на телефоне.
Адрес разрешился до частного исследовательского учреждения, зарегистрированного под корпоративной структурой, о которой она никогда не слышала. Зарегистрированное местонахождение учреждения: здание на окраине города в четырёх часах езды.
Она записала название учреждения в блокнот.
Потом перешла к последней странице данных сессий, где Т. Окафор, по её конкретной просьбе, добавил отчёт о флагах: любой доступ к её аккаунту, осуществлённый в то время, когда она одновременно была авторизована в другом месте. Любое наложение. Любой момент, когда две сессии работали под её данными одновременно.
Таких совпадений было одиннадцать.
Она уставилась на это число. Одиннадцать моментов в течение того десятимесячного периода, когда она делала одно под своим именем и одновременно кое-что другое делалось под ним.
Она не теряла память. Кто-то выдавал себя за неё.
Исследовательский контракт она нашла на выходе. Это было не совсем точно – она попросила Т. Окафора, в последний раз, поискать в архиве института документы, где её имя фигурировало бы как подписанта договоров или соглашений в соответствующий период. Она ожидала либо ничего, либо запись стандартных институциональных соглашений, которые подписала при поступлении на работу. Она не ожидала того, что он вручил ей, когда она уже стояла у двери.
Это был двухстраничный документ. Соглашение о сотрудничестве в области исследований между институтом Уитмора и внешней организацией, обозначенной только аббревиатурой, которую она не узнала. Соглашение описывало договорённость об обмене данными: институт предоставит доступ к своему ограниченному архиву поведенческих исследований в обмен на участие в совместном исследовании по моделированию предиктивной криминальной психологии.
Соглашение было датировано её пропавшими десятью месяцами.
Внизу первой страницы, под надписью «Главный исследователь – институт Уитмора», стояло её имя.
Подпись рядом была не её.
Она знала свою подпись с той же уверенностью, с какой знала собственный голос. Петли были неправильными. Нажим пера отличался. Кто-то подписал этот документ её именем с подписью, достаточно близкой, чтобы пройти случайную проверку, и достаточно неправильной, чтобы она немедленно и без сомнений поняла: она не ставила эту подпись.
Она сфотографировала обе страницы. Поблагодарила Т. Окафора, который уже перестал пытаться понять происходящее и вернулся к своему экрану. Она вышла из здания на позднее утро.
* * *
На обратном пути до станции она шла длинным маршрутом. Не потому что заблудилась – в хорошо знакомых местах она не теряла дороги – а потому что ей нужно было движение. Физический ритм ходьбы делал то, что всегда делал: замедлял ассоциативный поток информации и позволял анализу оседать в структуру.
Учреждение. Поддельная подпись. Одиннадцать перекрывающихся сессий. Исследовательский контракт и аббревиатура, которую она не узнала.
Она строила картину, и картина имела форму, которую она узнавала. Не из личного опыта. Из профессиональных знаний. Из многолетней работы по восстановлению архитектуры чужих намерений.
Кто-то использовал её личность, её учётные данные и её профессиональную репутацию для проведения исследований, которые она не санкционировала и о которых не знала. Делали это в течение десяти месяцев. Делали осторожно. Оставляли доказательства, указывавшие на неё, а не на себя, и делали это так тщательно, что, сидя в подвале университета и глядя на машинные записи, её первый инстинкт всё ещё – спрашивать, не просто ли она забыла.
Это было самым намеренным из всего. Они сделали так, чтобы это выглядело как её собственный разум, дающий сбой.
Она была в трёх кварталах от вокзала, когда заметила мужчину.
Он сидел на скамейке у края небольшой площади, через которую она срезала путь. Он был ничем не примечателен – средних лет, неприметная одежда, сложенная газета, которую он не читал. Она бы вовсе не обратила на него внимания, если бы не проходила через ту же площадь по дороге в институт три часа назад. Он сидел в той же позиции тогда.
Она не изменила шага. Не посмотрела на него прямо. Продолжала через площадь тем же темпом, свернула на улицу за ней и каталогизировала то, что увидела в полсекунды периферийного зрения, которое себе позволила: угол его тела, направление взгляда, особое качество неподвижности, которое было не отдыхом, а вниманием.
Он следил за ней.
Она прошла оставшиеся три квартала до вокзала. Купила кофе, который не стала пить. Сидела в зоне ожидания спиной к стене и с чётким обзором обоих выходов и уличного окна – и провела двенадцать минут, наблюдая за тем, кто входит.
Он не появился.
Когда подошёл поезд, она села. Нашла место лицом по ходу движения, расположилась так, чтобы видеть дверь вагона, и провела первые двадцать минут поездки, наблюдая, кто садится на следующих двух остановках.
Никого знакомого.
Она начала думать, что переусердствовала – что мужчина на скамейке был просто мужчиной на скамейке – когда посмотрела вниз на сиденье рядом с собой.
Там лежал сложенный листок бумаги, которого не было, когда она садилась.
Она не взяла его сразу. Смотрела на него мгновение – белая бумага, сложена раз, без надписи снаружи. Потом надела одну латексную перчатку из набора судмедэксперта, который носила в сумке как профессиональную привычку, взяла листок за край и развернула.
Четыре слова, напечатанных простым шрифтом.
Она прочла дважды. Перевернула. Обратная сторона была чистой. Она аккуратно сложила его, убрала в пакет для улик из того же набора и запечатала.