Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 56)

Физика — это пугало последних столетий — разъяснила, однако, что государства бытийствуют на трехмерном шаре, выпуклость которого хотя и мешает обзору рубежей, но не стирает их вовсе. А светила небес располагаются не вовне, а в том же пространстве, что и держава, продолженном во все стороны сразу. Следуя новейшему откровению, высшие боги упрощаются до знаков месяцеслова, правление временем они из своих когтей упускают, нижние — погружаются куда-то в магму.

Затем наука заявила, что время нужно считать еще одной мерой — после тех двух и трех мер: вперед, вбок и вверх, всеми которыми теперь владеет держава. Империя получила новую ось, еще одну степень свободы для захвата. Каждый трехмерный миг расположился в стопке множества дней минувших и столь же трехмерных. История улеглась перед лицом державы в четырехмерном виде, готовая стерпеть все, что ей выпадет, а держава принялась действовать в ее поле силами прежних привычек.

Положив, что века прошлого — это как бы соседние страны, Империя высылает их покорять казачьи отряды историков. Спускаясь в былые эпохи на парашютах, вымуштрованные воины отчизны немедленно наводят там державные порядки: строят острог, натягивают государственное знамя, сколачивают дощатый палисадник, вскапывают грядку настурций. Пока они этим заняты, у нас уже стоит новая историческая эпоха. Следует новая высадка, которая находит в точке приземления старомодное служебное здание, неопределенного цвета тряпье на полосатой мачте, унылую клумбу. Пора менять обстановку: одна эпоха предпочитает настурциям георгины, другая — петуньи. Постепенно в прошлом образуются наслоения из будущего, археология задом наперед. Начинаем осваивать уже наши сроки с точки зрения времен, более отдаленных. Современность становится складом гробовых плит.

Всем известны печальные тому итоги: время застывает, народ нищает до последней нитки, отрешенные от дарований сочинители простирают руки в замогильную тень с одним и тем же вопросом: где причина загвоздки?

Как это ни странно прозвучит, первую вину несут изобретатели четвертой меры. Ведь изображения трехмерного мира не имеют самодеятельного бытия на четвертой оси. Пусть они, эти исторические описания, строятся из точечных букв в линейные строки на плоских листах, которые, в свою очередь, выкладываются в стопки, и в самом деле трехмерные. Но эти книги суть обрывки нашего, нынешнего мира, того, который стекленеет в нынешнем «ныне», а не в бывшем прошлом. Создавать из описаний живые миры мы не умеем. Они ложатся к нам в мир во весь рост, как в гроб, отмеченный тем же временем «ныне». Оттого-то и улучшения, вносимые в историю перьями Империи, не причиняют бытию тех безудержных роковых совершенств, которые имеет в виду держава, приступая к своему наступательному созиданию. Власть над прошлым и над будущим остается делом развратного имперского воображения. В каждый миг своей истории Империя может существовать только как мир, полный исторических извращений, в чем и состоит ее культурообразующая функция. Культура Империи — это огромный музей домыслов о небылом. Держава на деле держит в руках «четвертую ось», но все величины на этой оси — мнимые, как, впрочем, того и требует физическая теория. То же и об утопиях.

— Позвольте, — возразил Стукнабрата, — зачем вы пытаетесь рассуждать о том, о чем имеете столь смутные понятия? Не приходило ли вам в голову, что порядок истории вообще безразличен? Души, знаете ли, переселяются в обе стороны…

— Как?! — воскликнул Продвинутый.

— Как с турком. С заколотым впервые в 1602 году на сцене елизаветинского театра «Глобус». Хотите, покажу вам личные записи?

— Мразь в тюрбане, драка с невидимым турком, — подтвердил Авель. — Но как же удалось это записать после самоубийства на подмостках?

Следует рассказ очевидца событий из последнего монолога Отелло, освещающий их ход с восточной точки зрения.

ЗНОЙ В АЛЕППО

Меня звали Ваил ас Саби, и я жил в Халебе.

«Ас Саби» значит «из сабиев». Моя семья была родом из Харрана, где поселился некогда язычник Терах, отец Ибрагима и всех верных. Народ тех мест поклонялся небесным светочам, а сабии, мои предки, были в Харране жрецами лунного идола. В течение тридцати веков мы наблюдали изменчивые положения звезд, знания точных наук передавались у нас от отца к сыну. И хотя впоследствии вера в Аллаха, Единственного и Всемогущего, восторжествовала над суетными заблуждениями о власти сил небосвода, однако тысячелетние записи, которые мы вели из рода в род, и поныне не утратили своего значения, равно как и хитроумные приспособления, измысленные для тонких измерений хода светил и вещей, подверженных их влиянию. Сюда относятся в первую очередь металлы и драгоценные камни.

Отец оставил мне в наследство так называемые «Весы Мудрости» с пятью подвижными и неподвижными чашами для измерений в воде и в воздухе. С их помощью определяют состав сплава, не прибегая к разрушению предмета, и отличают подлинные яхонты от поддельных. В сокровищницах и на монетных дворах от таких весов большая польза. Обладание Весами Мудрости доставило мне должность при базаре в Халебе: меня избрали Надзирателем Истинных Мер. Дело было несложное и требовало лишь честности да уменья владеть весами. По ничтожным поводам ко мне обращались редко. Если торговец видит динар, прошедший многие руки, динар стриженый, пиленый или битый — ибо многообразны ухищрения, на которые пускается алчная низость, чтобы завладеть золотом, хотя бы пылью, опилками или тончайшей стружкой, — он может проверить сомнительную монету на простых весах. Они имеются в каждой лавке. Крупные расчеты в золоте старой чеканки всегда ведут весом, а не числом монет. Но хорошее золото в наши дни ходит редко, со времен Михаила, царя Римлян, его почти не видно. Поэтому стоимость динаров равного веса может отличаться, и когда производят расчет монетами, относительно ценности которых между сторонами нет согласия, идут к Ваилу ас Саби.

В тот жаркий день является ко мне Али, торговец шелком.

— Здесь один франк из Анконы. Нужно взвесить его цехины.

Подходит франк, с ним мавр-наемник:

— Вот цехины.

Передает мне образец, десять монет. Вижу: деньги блестят, только что отчеканены, светлое золото, на обороте крылатый лев. Начинаю делать необходимые измерения на Весах Мудрости, а Али тем временем рассказывает:

— Он хотел, чтобы я взял его цехины за динары, потому что так, будто бы, рассчиталось с наемниками венецианское казначейство. Но монета новая, а султан сильно теснит неверных. Дела у них все хуже. По слухам, двадцать кораблей пошло ко дну, ясно, что рука порчи может коснуться цехинов. Однако и мы терпим убытки: вчера прибыл шелк с тремя караванами, и все три сложили груз, ибо на побережье торговать не с кем. А у нас цены сразу упали чуть не вдвое. Пусть платит в гератских динарах по курсу.

Завершаю вычисления, делаю запись в памятной книге, даю копии Али и франку и читаю вслух для этого неверного:

— Десять венецианских цехинов такой-то чеканки, согласно определению Надзирателя Истинных Мер на Весах Мудрости, произведенному сего дня, в Алеппо… и так далее, весь расчет… соответствуют семи гератским динарам с четвертью.

А уже в гератском динаре, как всем известно, на восемнадцать единиц чистого золота — шесть серебра, то есть порчи на четверть. Прикинув, что в его цехинах порчи будет более половины, франк сам белеет как серебро и приходит в ярость.

Я уже говорил: это был ужасный день. Воздух остановился, кругом все побелело, пот мгновенно высыхал, и лица стали похожи на пыльные сосуды из тусклой глины. Люди, словно утратив способность к обычному плавному движению, только мгновенно меняли одни на другие свои нарочитые позы. Я взглянул на мавра. Его серое лицо ничего не выражало. А франк орал:

— Этого не может быть! Это ложь!

Меня прямо в сердце уязвили его слова. Я увидел вдруг сразу всех моих благородных и мудрых предков, веками обращавших взор туда, где нет никакой неправды, взвешивавших самое Истину, — и вот завершение их усилий к познанию меры вещей: жалкий варвар, невежда, разодетая белая обезьяна обзывает их внука и праправнука базарным плутом! Какая скорбь!

Не знаю, о чем думал в это время Али. Может быть, ему представилась картина огромных убытков, возьми он в уплату дутые цехины, и последующий вид полного разоренья. А может быть, он принял в свою душу ту боль, которую ощутил я, — не знаю, однако он ответил франку спокойно и тихо, и в речи его был яд:

— Чужеземец, Весы Мудрости не умеют лгать. А вот этот зверь, — он указал на крылатого льва на монете, — как видно, умеет.

Разумеется, таких слов произносить не следовало. Есть три вещи, которые не надо осквернять насмешливой базарной перебранкой: это вера, государство и родословие. А о крылатом льве мне было известно от некоторых иудеев, что, когда у них еще был Храм, в дыму огня там появлялся огромный ангел львиного облика и пожирал жертвы. Его звали Арьел, Лев Аллаха. Христиане уверены, что этот Арьел продиктовал Марку, столь чтимому в Венеции, его Инджил, Евангелие о деяниях Исы, сына Мирьям, пророка, которого они славят, словно то сам Аллах. Потому-то Лев Аллаха и оказался на обороте цехина. Но где все это было помнить Али, простому торговцу шелком!