Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 58)
Но расскажем все по порядку.
Когда полосатые любомудры летели на охоту за кваггой, их самолет сел ненадолго в одном из главных городов на севере Египта. До нового вылета оставалось несколько пустых часов, и Козлов отпросился у Калганова пройтись по торговым рядам, которые тянулись от взлетной полосы через пустыню до самой окраины, где уступали место более основательным лавкам. Делать закупки Козлов намерения не имел, а хотел только потешиться зрелищем изобильной восточной роскоши. Но тут порыв ветра поднял волну раскаленного песка и бросил ему в лицо. Козлов зажмурился, протер глаза и обнаружил, что не он один пострадал от шалостей стихии. Маленький слепой копт, сидевший с плоской корзинкой у самых ног прохожих, лишился всего своего достояния. Вихрь вынес в воздух какие-то клочки, которые их хозяин, видимо, выдавал за образцы местной письменности, и разметал где попало. Копт ползал на коленях, пытаясь на ощупь собрать то, что еще можно было спасти. Козлов, из сочувствия к несчастному, тоже пополз за обрывками, брал один за другим, возвращал владельцу. Потом достал старую монету и вложил бедняге в ладонь. Нищий поднял лицо к небу, пошарил в корзине и дал Козлову что-то скомканное и помятое. Чтобы не обременять себя лишним грузом в дороге, Козлов сунул нечаянную покупку в упаковку, отправил в Москву, тут же забыл обо всем и улетел на юг с Ословым и Калгановым.
Отрывок попал в нужные руки. Опытный глаз козловского получателя различил на нем несколько знакомых значков. Остальное довершили современные способы: незримые лучи, химия, углеродный анализ, выявив на бумажонке строку греческого стихотворца из круга Гиппонакта. Речь там шла об одном незамысловатом человеке, который прибегнул к помощи врача-хирурга в обстоятельствах, требовавших лишь его личной находчивости.
Язык ямбов был прост, груб и прям. Переводчик встал перед задачей передать его далеко не александрийское содержание. Как перевести греческое слово «хирург»? Ему предлагали так и перевести: хирург. Но переводчик (им оказался, на счастье, Авель) это немедля отверг:
— Я должен перевести на русский язык, а не переписывать русскими буквами.
Вникнув в первичное строение, Авель вскоре нашел блестящий выход: хирург — это рукосуй. Готовая строка выглядела точно как в подлиннике:
Издатели трудов Гиппонакта с восторгом приняли стишок к себе в новый том приложений.
Первый удар пришел с неожиданной стороны — от ревнителей чистоты словаря:
— Хирург — это не рукосуй, а костоправ. А рукосуй звучит непристойно.
— Где ж там кости? — недоумевал Авель.
Но кто окончательно испортил дело, так это цензура. Сухой неумный чиновник, цензор Когдай, в последний момент выкинул все буквы, стоявшие на месте многоточия. Возмущенное общество вскипело. Пошли доносы властям в том духе, что вообще иностранные слова звучат гнусно и скверно, вот как — тут подоспела история с Продвинутым — «кастрат». Авель теперь тоже занялся переводами с латыни:
Звон проник в газеты, и через неделю вся страна бубнила наизусть дребедень, предназначенную лишь для самого узкого круга знатоков.
Власти расшевелились. Цензора Когдая, самодура и невежду, погнали в шею. Создали комиссию по очищению от всего непристойного, куда должны были входить представители крупных профессиональных групп. Сытин, разумеется, отвечал за космическую терминологию.
— И ничего не могу, — говорил он нам. — Ничего не выходит. Покажите хотя бы, как подойти.
— А вы уже пытались? — спросил я. — Что именно?
— Космос. Хаос… Посмотрел в словарь. Там по-английски написано: хаос — дизордёр. А про космос — что-то такое общее, пустые слова. Ладно, думаю. Разберусь хотя бы с хаосом. Дизордёр ведь неплохо. Звучит по-русски как мародёр. Несу им дизордёр. Они говорят: похоже на живодёр, однако не по-русски. Я им аргументирую: хаос — это же мародёр жизни!
— Нет, нет, нет у нас такого слова «дизор». Это, скорее, марка заграничного ликера. И вы не огорчайтесь, космонавт. Нам недавно социопсихологи «невермор» принесли на место фатализма. И звучит, и по значению совпадает, а все равно пришлось им уйти.
— Почему? — спрашиваю.
— Напоминает о Беломоре.
— А удачных примеров вам не показывали? — спросил Авель.
— Ваш пример определили как очень удачный. О рукосуе. И все приговаривали: «Космонавт, смотрите в корень!» А я и сам пытаюсь в корень, только где здесь корень, не вижу, как ни стараюсь. Вот, астрожабль — где тут корень?
— Погодите с астрожаблем. Начнем с простого. Как у них теперь называется автомобиль?
— Вроде самоед.
— А мотор?
— Задвизь. Заставляет двигаться.
— А бензин?
— Представляете — пых. Объяснили, что вспыхивает.
— Задвизь он пыхом залил у своего самоеда, — просмаковал Авель действо на самоедской стоянке. — Они хотят, чтобы вы работали с корнем словесной части.
— Это-то я понимаю, — нахмурился Сытин. — Только что же я, мой астрожабль звездодуем должен звать?
— Не вижу ничего ужасного. Выкидываем все лишнее, получаем вполне приемлемый «звездуй». А спейсдрилл (бывший мандрилл) мы переименуем, конечно, в широсквоз. Скотопеллер — в черногон, вакуум — в «пусть»: он же пустой — вакуум.
хороводом поют девушки в Огдоадах.
— Что такое «устоеплав»?
— «Космос» мы переводим в «устой», а устоеплав — это вы, космонавт. Вы же в нем плаваете…
— И все-таки я предпочел бы по-прежнему считать себя космонавтом! — заявил Сытин.
— Будем терпеть. Кондитерам еще и не такого досталось. Про слахарь не слыхивали? — посочувствовал Авель.
О кондитерах слыхал и я. Там началось с «комментария» — термина не кулинарного, а философского, — когда взамен нашлось природное слово «объясень» с древовидным корнем породы «ясень». Отсюда вырастили целый куст флористических аналогий: одуб, оклен, обук, обольха, обива, объель — и стали думать, как поступить с этим богатством.
Обук приняли вместо университета. Потом позвали слахарей и указали им, что объель — это аппетит. Те, в поисках за десертом, уже сами набрели на обсосенку. И тут, по неисследимым и вольным законам речи, из бездн ее стали всплывать новые разболтанные буи. В ученом мире, населенном людьми без слуха, но не без вкуса, давно пытались — опершись на поверхностную омонимию и прозрачную функциональную семантику — переименовать в «десерт» диссертацию. Словцо не прививалось и бытовало больше по курилкам. Но, отведав в буфете обсосенку, обездыхи (аспиранты) сразу догадались, что их чаяния наконец-то обретают убедительную художественную оболочку.
— То есть «банкет по случаю», — привел Авель объясень на окрапиву.
— Так можно сказать и «обоб», — возразил Сытин. — Смысл-то должен быть хоть мало-мальский.
— Смысл всегда найдется или возникнет. Но давайте обратимся вспять, к устоям. Вернемся в космос. Какие у вас еще там термины?
— Термины… Вот видите: «термины». Да взять хоть «вакуум-контейнер».
— С термином трудно. Иногда пишут «поп», «поставить на попа» или «дурак» — «валять дурака». Но и поп у нас от греков и дурак от римлян. Плохо, плохо с термином.
— А с контейнером?
— Лучше. Здесь намного лучше. Лучше всего — содержан. Тогда вакуум-контейнер назовем «содержан без содержания», как-нибудь так. Или нет. Громоздко. У нас ведь вакуум это «пусть». Ну так пусть так и говорят: «содержан пусти». Стишок для примера:
если он перегружен избытком вакуума. Это, стало быть, о контейнере. Остаются еще небесные тела: планета — плавея и комета — гривея. А со звездой ничего делать не надо: звезда и есть звезда.
— Лучше мне было бы лишний раз слетать на Деревянную Плавею, — скупо улыбнулся устоеплав Сытин.
— Не ворчите. У вас довольно вещественных доказательств на первое время. Ну а потом видно будет.
А там, где все мысли мгновенно воплощаются, там седьмого неба выше, на изумрудной равнине Огдоад водят хоровод простые девушки в белом.
Руки — гуси, ноги — лебеди.
Посередине дерево с золотыми яблоками, с листвою зелени зеленей, с золотыми яблоками.
И не птицы так поют, поют девушки.