Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 57)
Франк взбесился. Когда государство в отчаянье, это в первую очередь сказывается на деньгах. Наемникам надо было платить, пришлось чеканить дурную монету. Пока ее раздавали понемногу и людям без опыта, венецианская казна, казалось бы, выигрывала, но с течением времени фальшь сделалась очевидной, уважение и страх перед морской республикой рассеялись, и вот уже на базарах начинают хулить золотого ангела — крылатого льва, ибо золото его гнилое.
Обезумев от зноя и злости, франк протянул руку к бороде оскорбителя. Дело могло плохо кончиться: за простую драку у нас отведывали палок, за драку с ножом — лишались руки, а за тяжелую рану виновника, случалось, оскопляли. Мне стало жаль глупца. Я попытался остановить его, но напрасно. Зря я его пожалел. В то же мгновенье я увидел, как уходит вверх рука застывшего, словно статуя, наемника-мавра, и в ладони у него треугольный кинжал, острием обращенный ко мне. И тут же я увидел себя глазами этого мавра: будто бы я поражен его рукой — кинжалом сверху в грудь. И льется скверная рыжая краска, а я выкрикиваю какие-то безобразные варварские слова, напыщенную ругань, проклятья и делаю вид, что падаю на лежащую на досках куклу, но это не кукла, а труп женщины, от лица ее пахнет собачьим салом, и я понимаю, что это не труп, а живая женщина, и сам теряю сознание.
МЕСТЬ САБИЯ
— Как видите, для сотворения души довольно бывает звукового усилия, — подвел итог Стукнабрата, намекая на рассуждения о пышном звучании шекспировской строчки. — Это был сабий, не турок. Но для поэта-варвара — в головной повязке, так уже и турок.
— Играем на кундалини, — глухо отозвался Авель, охваченный самыми мрачными предчувствиями.
Словно в подтверждение его мыслей, Продвинутый, учуяв мгновенно куда ветер дует, с места поддакнул Индийскому Гостю:
— Когда родился ваш мнимый турок?
— Отнимите общеизвестный промежуток между двумя перевоплощениями, то есть 216 лет, от года первой постановки «Отелло». Получите 1386 год. Прибавив к 1602 году дважды по 216, приходим уже в наше время.
— А в кого он воплотился в 1818-м?
— Очевидно, в эфемериду, — ответил Стукнабрата без малейшего колебания.
Продвинутый взялся за перо.
В первой же статье он даровито разработал вопрос хронологии. Книга Джиральди Чинтио с историей Венецианского Мавра была сдана в печать в 1564 году, и тогда же родился Шекспир. Опершись об этот срок, Студент отодвинул позднейшую черту событий еще на 42 года, когда рыцари-госпитальеры уступили Родос туркам. Узнав, что Венеция держала гарнизон на Кипре с 1477 года, он вычислил, что Отелло мог здесь совершить самоубийство не ранее этого времени, но и не позднее 1522 года, так как Родос в его дни оставался в руках воинствующих христиан. Сорокадевятилетний срок с 1477 по 1522 год был, однако, слишком растянут. Другим опорным числом для Продвинутого стал 1516 год покорения Алеппо правительством Блистательной Порты. С этой поры любой житель Алеппо мог бы обоснованно именоваться подданным турецкого султана или просто турком. Заблуждение о турке, о том, что Ваил ас Саби — турок, а не сабий, должно было длиться столько же лет, сколько прожил Шекспир до постановки трагедии. Вычитая эти тридцать восемь лет из 1516, получаем 1478 год, дату, почти совпадающую с 77 годом, установленным как нижний предел возможного нахождения на Кипре Мавра. Отсюда следует, что Отелло покончил с собой скорее всего в начале 78 года, а прибыл он на остров в конце предыдущего лета: из-за весенних, осенних и зимних бурь турецкий флот не осмелился бы высунуть нос в открытое море, и разметала его внезапная летняя непогода.
Доживи Ваил ас Саби до этого несчастья, ему было бы 92 года. Таков общий срок жизни его и Мавра, и поделив 92 для справедливости пополам — ведь оба они в сущности «одно лицо», — мы нашли бы, что каждый прожил по сорок шесть лет, при условии, что сабия убил младенец в пеленках. Этого, разумеется, быть не могло: со слов самого Мавра известно, что свои военные достижения он начал в семилетнем возрасте. Теперь все зависит от того, сколько ему тогда было лет в действительности. Пока мы знаем, что не менее семи. Но если остановиться на более чем вероятном предположении, что он совершил свое первое убийство в 14 лет, прибавить эти годы к 92 и что получится опять-таки поделить пополам, мы можем вывести, что Отелло родился в 1425-м, а сабий был заколот около 1439 года, будучи от роду лет пятидесяти трех.
Так рассуждал Продвинутый Студент и успех его окрылил. Он затеял книжечку в виде тетрадки. Ограничусь здесь основными положениями.
Все беды Мавра начались после базарного злосчастья и в нем коренились. Набежала стража, учинили суд скорый и неправый, франк дал взятку, Отелло отделался отсечением буйных частей и с тем отпущен подобру-поздорову. Итак, — заключал автор брошюры, — трагедия любви Мавра к Дездемоне состояла в том, что это была любовь кастрата.
Наука взвыла.
Стукнабрата, который ожидал от своей просветительной миссии в гостеприимной и дружелюбной стране каких угодно результатов, но только не прямого переселения мстительной души потомка жрецов лунного идола Ваила ас Саби в тело Продвинутого Студента, смолк и сидя отмалчивался. Остов осторожно заглядывал в свежие кипы журналов. Лана все чаще смотрела в окно, а один раз даже вышла на улицу.
Авель же принялся мне объяснять, почему Нил давно не разливается.
Говаривал Магомет:
Об этом мы узнаем из книги Абдуррахмана ибн Абдалхакама, из записанного в ней рассказа Абдаллаха ибн Юсуфа, который стал ему известен от Абдаллаха ибн Умара, со слов Хубайда ибн Абдаррахмана, в свою очередь следовавшего сообщению сына Асимова Хафса, услышанному этим последним из уст Абу Хурайры.
А вот история, которую передает тот же ибн Абдалхакам, опираясь на Усмана ибн Салиха, который получил ее — через ибн Лахми — от Кайса ибн ал Хаджаджа, а этот из первоисточника.
В год, когда Амрабналас Египет завоевал, в первых числах месяца бауна, ему говорят:
— О предводитель! Есть тут у нашего Нила обычай…
— Что за обычай?
— В двенадцатый день текущей луны мы дарим Нилу чистую деву, в запястьях руки, а шея в бусах, и река выходит из черт прибрежных, на три луны заливая теснину. И с тем мы спокойно проводим год, вкушая плоды нильских избытков. Итак, в двенадцатый день бауна…
— Какое суеверие! — вскричал Амрабналас.
Деву не утопили. Нил не разлился.
Закатилась луна бауна, истек месяц мисра, настал абиб, а Нил застыл, не прибывая и не убывая.
Чистая соль выступила из сельской почвы. В затхлых излучинах завелись злые черви. Люди начали гибнуть. Размножились крысы.
Так прошел еще месяц.
Все находилось в прежнем положении, и Амрабналас решил дать знать повелителю правоверных Омару ибн ал Хаттабу:
Вскоре пришел ответ Омара:
А тем временем в неувлажненную теснину двинулись пустынные пески, и море стало пожирать землю в устье. Ведь Египет покоится на нильских наносах. Раньше здесь был соленый залив с пустыней по побережью. Увидев, что пески и море готовы отнять у правоверных землю, военачальник поспешил к воде с письмом халифа и кинул в реку.
В послании стояло:
На другой день река бурлила выше верхушек всех ниломеров. Так упразднилось нильское суеверие.
— Мне только жаль, — продолжал Авель, — что нет указания на точное место потопления куклы. Наверное, у Слонового Острова, где когда-то стоял иудейский Храм Супруги Господней.
— Почему именно там?
— Из суеверия. Полвека назад там воздвигли самую высокую в мире плотину. С тех пор Нил не разливается со всеми последствиями в отношении людей, крыс, червей, для земли, для воды и для устья.
— Жаль, что нет между нами такого Омара. Кругом одни скопцы.
— Если послушать, что говорит Амрабналас о его подвиге, право, стоит пожалеть, что Омар не с нами. Смотри, как хвалит заместителя Пророка его честный военачальник:
ПЫЛЬ В ГЛАЗА
Происшедшие события обострили многие грезы, бывшие до того в состоянии умеренного подогрева. Например, космонавт Сытин еще не узнал, откуда берутся бессмысленные стихи, а это был вопрос далеко не праздный. Когда на деле подтвердилась глубокая нелепость иноязычного словоупотребления, мыслящим кругам пришлось высоко задрать полы кафтанов. Спор, конечно, возник раньше, задолго до того, как Продвинутый вывел на подмостки литературной теории свою фалангу кастратов. В чемпионах борьбы тут значились имена великанов, как Хлебников и Ломоносов, не говоря о туче ничтожеств середины столетия, которые воинствовали против романских и германских корней не из убеждений, а за деньги. Однако даже такая мелочь, как деньги, выглядела важной космической сущностью по сравненью с ничтожным стишком, из-за которого пришли в волнение текущих дней высокие умы.