Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 55)

Дул резкий, пронизывающий ветер, падал дождь пополам с мокрым снегом, опасались, что перенесут посадку. Но вот, разрывая рыхлые клочья туч, вынырнул сверху черноватый летучий гигант, сделал прямой поворот, развернулся боком, и на вершину лестницы под крылом, замотанный до глаз в белую полосу, будто живая влажная гусеница, встал Стукнабрата и начал спускаться. Тотчас же ветер надул пузырем ледяной парус. Самолет резко оторвался от трапа и отполз в полночь. Скользкие ступени теперь едва освещались тусклым сиянием фонарей из-под ног знаменитого учителя. Шаг за шагом, миг за мигом, все ниже, все ближе вставал и двигался спутанный в белый моток блестящий червь его фигуры. Вот он протянул вперед длинные руки ладонями вниз, под нами — и трап откатился вслед за исчезнувшим во мраке аэропланом. Еще один шаг вниз, хриплые приветствия, прикосновения к слезящимся щекам и неловкие рукопожатия…

Немедленно состоялась беседа-прием на кафедре Кронида Евлогиевича. Гость говорил с возвышения.

— Дорогие друзья моей мгновенной судьбы! Я приехал к вам в эту гостеприимную область, я пересек снежные горы, бездонные моря, реки, пески, травянистые равнины и воздух, я взлетел там и опустился здесь, чтобы донести до вас искру с полыхающего кострища мудрости моего древнего народа. Тысячелетняя преемственность усилий в самоуглублении и оковании нрава заронила в сердца людей из долин Инда и Ганга, рассевающих рис по скалам Гималаев и пасущих стада круторогих буйволов на плоской вершине Декана — она заронила в их невидимые сердца священное пламя испепеленного «ничто». Ваш Запад простирает вовне лучи воображаемой цели. Наш Восток собирает те же лучи в линзу неосуществленных средств. Без этого вечно обратного хода предметов мысли и духа область людских устремлений стала бы темной и плоской. Вот видите: ее ткань иссыхает, она сжимается, морщится и жухнет. Но подчас бывает довольно крошечного огонька, чтобы пустая оболочка, ярко вспыхнув, обернулась золой и исчезла с первым же дуновеньем, подобно тому как сгорает опадающий пух, когда пылкий змей, извиваясь, бежит меж корней тополей по зеленым канавам.

Ваша закатная мудрость разыскивает «ничто» снаружи. Вы устремляетесь в межзвездную черную пустоту, вы изыскиваете ее признаки в первичных началах, руководивших некогда созданием светил и обращающихся вокруг них застывших шаровых масс. Затем вы углубляетесь в их незримое строение и там находите все ту же беспочвенность. Но мы — на востоке — от века знаем, что то самое «ничто», которое вы пытаетесь раскопать в стремительных блестящих видимостях, изначально содержится уже в одной человеческой способности быть. Потому-то придание образа этому мнимому бытию почти не требует причин и усилий. Его именно потому так легко сотворить, что в сущности его нет вовсе. Нет существа в мире более слабого, чем его создатель, и лишь привычка раболепствовать перед видимостями заставляет как их, так и нас принимать на себя эти туго натянутые положения, рыть черным железом норы вглубь несущегося по кругу глухого ядра, возноситься на серебряных крылах, дабы еще раз обозреть его широкую расплывчатую окрестность.

Итак, давайте, наконец, встанем на ноги, заглянем в себя и уразумеем, что не вещь порождает вещь, ибо вещей — нет, но образ производит образ, ибо только образы и существуют. Здесь даже вовсе не нужно особого усердия. Пусть я не могу сразу ответить на все вопросы «что» и «откуда», но зато я расскажу вам о неощутимой силе пронзительных влияний, о таких тонких печатях избытых мыслей и давно исчезнувших обольщений, какие привыкла небрежно с себя отряхивать ваша блестящая закатная чесуча.

Иные истории должны бы вас удивить. Кто-нибудь говорит, что он старше своих родителей. Или этот пес говорит по-английски. Вы бы, наверное, удивились. Их привозят в Калькутту, в старую Калькутту, они теперь уже сами ведут по перекошенным улочкам, останавливаются и говорят: «Здесь!»

Куда там! Слышится громкий лай, из-под дверей и притолок высовываются хвосты и морды, шерсть залетала клочьями, зубы сверкают, глаза горят, раздался ужасающий хриплый вой, все повскакали с мест и бросились к выходу, а торжествующий Стукнабрата застрял один, махая с возвышения длинным широким полотнищем тюрбана-сари.

Мы с Авелем тоже бросились обратно по перекошенным от боли улочкам старой Калькутты. Остановились возле дома, который, нам показалось, где-то уже видели. «Здесь!» — сказал Авель. Действительно, в окне можно было разглядеть знакомое лицо индийского гостя, а он все махал тканью чалмы внутри опустелого помещения, пока не развеялись мохнатые морды и не потухли сверканья оскаленных зубов.

— Духовные предания моего древнего народа, — продолжал Стукнабрата, — переживают вечное возобновление. Любой человек, каждый из нас — это не только присутствующее лицо, это частая, почти сплошная сеть из бывших и следующих за ними существ, живых ли, мертвых ли, хотя мертвых почти никогда не встречается, умерших рано или поздно — другое дело, плотных, духовных, мнимых, воображаемых, а также их мыслей, чувств, мнений, желаний и страхов и, наконец, их судеб, как осуществленных, так и бытующих в мечтах. Вот что такое — человек. Все мы пожираем горькие корни былых рождений, гложем кору целебного кустарника избытых страстей, обсасываем пресные ягоды самоограничения. И имя этому — «плоды дхармы».

— Скажите, — произнесла дамочка-Луиза на деревянном санскрите, — а может так быть: вот мне приснилось, что я гелиотроп.

— Конечно, — прошептал Стукнабрата, — ваша философия на это не может ответить.

И тут все обратили внимание, что крашеные желтые локоны маленькой женщины выпрямляются и встают по краям темени дыбом. А вон и зеленое платьице вдруг кокетливо облегло подсыхающие с концов ручки.

Авель уже сделал со своего места к ней движение, словно собрался поливать, но его властно остановил Стукнабрата:

— Чтоб не гнили семена!

Меж прядей девы мелькнула темная серая плешь, круглое донце выросло в небольшую тарелку и почернело. Но та не отчаивалась. Остатком сморщенной ручки она распахнула свою кожаную торбу и добыла оттуда зеркало. Поглядела, побледнела, позеленела. Вздохнула, делать нечего, и снова полезла в мешочек. Появился сосудец с маслом, благоухающий всеми запахами пастбищ. Она же принялась пальцем потирать край лба, где еще оставалось место для узенького виска.

— Готово, — сказал голос гостя.

И тут же она этим последним пальцем расшатала и вынула из головы зрелое зерно.

— Вот они, «плоды дхармы».

Есть маленькое племя «мышь» и огромное племя «боров».

Когда я думаю «мышь», мне кажется, это быстро пробегает кузнечик, а о борове я вообще стараюсь не думать. Хотя ведь этот боров заслоняет собой значительно больше тени, чем как кузнечик, так и мышь или две-три-четыре мыши. Даже тысяча мышей не составят одной свиньи, а о борове и говорить нечего. Боров может убить человека.

У оленя, если он размером с зайца, кости тонкие, зато вырастают клыки. Народ таких клыкастых оленей когда-то пасся поблизости. Они брали себе жен по ту сторону рек и очень редко умирали. Никто никогда не видел их трупов.

Раньше трупов не было. Их не существует и сейчас, иногда лишь находят нечто похожее: лежит как живой и не дышит. Потом начинает менять форму, цвет, запах. Особенно по этой причине их, казалось бы, не едят. Их едят насекомые. А мы едим трупы мышей и клыкастых оленей.

Когда сажают в почву корень такого зверька, например, зерно или череп, очень быстро появляется ствол с листвой, новый росток. Я хотел бы успеть полюбить этот ствол, но он сразу твердеет, желтеет, на нем расцветают цветы. На запах редких смол слетаются насекомые. Цветы их проглатывают, потом выпускают обратно. Почему цветы не съедают мух, как это сделали бы мы с вами?

Мышь скребется, а боров словно не замечает. Но мышь скребется настойчиво. Тот вскакивает, бежит прямо, бежит назад. Прислушивается. Садится обедать. Но нет, мышь продолжает свое. Боров проламывает загородку, задирает к небу косенький хряк, визжит, у него дурное расположение духа. Зверь стал задумчив. Взор его затуманился, глаза покраснели. Вот он прикидывает на пальцах (их у него всего два):

— А правильно ли я поступил в том и в этом случае? А что могло бы произойти, если бы я сначала побежал назад? Зачем я так долго обедал? Не лучше ли было то и не то?

Ему становится невыносимо.

— Кто же, наконец, создал эту чертову мышь? — додумывается животное.

Боров проводит время, размышляя о том, кто создал эту чертову мышь, а племя клыкастых оленей уходит вплавь на ту сторону любимой реки.

НАПАДЕНИЕ

Продвинутый Школяр стал выворачивать перед Индийским Гостем извилистые бездны местного инакомыслия. Так продолжалось обсуждение на кафедре. Он говорил:

— Когда держава достигает пределов необозримого и не видит уже собственных границ, она устремляет взор в прошлое или в будущее. Здесь ей приходит на помощь державная наука. Прежде ведь государства были плоские. Объем страны уходил вверх или вниз не более чем на глубину шахты или на высоту башни. Выше и ниже царили боги. Видимые божества свисали сверху, руководя кругами времен своим окрестным перемещением и цепляясь за звезды, словно летучие мыши. О подземных богах никто ничего не знал: они внушали страх.