Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 54)
Всевышний: Творите.
Азаз: А если Твоя воля постоянно водворяется, чем Ты можешь быть не удовлетворен?
Всевышний: Я мог бы иметь и другую волю.
Узз: Позволь. Свет — от тьмы, день — от ночи, суша — от моря, все отделено и разделено. Здесь Твоя воля обеспечена. Однако звери всё же делают, что хотят.
Всевышний: Они просто не знают другой воли. Все, что бы они ни делали, для них естественно, а это и есть Моя воля.
Азаз: Когда множество твари, крупной и мелкой, действует, хотя бы и по естеству, но разнообразно, мир неизбежно меняется, а с ним и Твои твари. Их изменение создает формы, вид которых трудно предвидеть. Разве эта творческая сила естественного закона не творит как бы уже не Твою, а свою волю? И разве это не то, чего Ты добиваешься?
Всевышний: Так. Но это не все. У этой твари нет Моего образа и подобия. Все вы лишь продолжаете Меня вовне. А Мне нужно иное.
Узз: Что это значит?
Всевышний: Точно то́, что Я сказал. Я намерен сотворить творящую тварь.
Азаз: По чьей воле — творящую?
Всевышний: По Моей воле человек будет способен творить.
Азаз: А по чьей воле он будет творить?
Всевышний: По своей, разумеется. Как Я, который творит по Своей воле.
Азаз: А не получится ли, что его воля будет отлична от Твоей?
Всевышний: Вполне возможно.
Азаз: И может статься, это будет злая воля?
Всевышний: Да.
Азаз: Нет, нет и нет! Ты создаешь существо своевольное и неблагодарное, при этом сознательное и с воображением, способным обращать пути естества вплоть до того, чтобы отрицать Твое же бытие, и имеющее силу ума, довольную для неопровержимых доводов. Еще и еще раз нет!
Узз: Внемли зову рассудка!
Всевышний: Говори.
Узз: Ты создаешь нечто между зверем и ангелом. Размножаясь во главе природы, Твой образ победит всех и останется на земле одиноким. Его множеству недостанет плодов и трав, будет голод, его дети станут гибнуть, даже еще не увидав света. Тогда он проклянет час, в который был создан, — вот этот час. Он скажет: или Тебя нет, а если Ты есть, это значит, что Ты творишь зло. И будет прав.
На такие печальные слова Всевышний сказал в ответ:
— И вы, и Я — мы будем действовать в точности как говорили.
И Он отправился на берег реки, где в пыли кувыркалась стая лемуров.
А Узз и Азаз с того времени всячески вредят человечеству: Азаз сбивает с дороги женщин и мужчин, а Узз губит нерожденных младенцев.
МОСКОВСКИЕ ДРЕВНОСТИ
Говорят, Москву основали на семи холмах.
С тех пор город резко разросся и немного сместился. Когда только еще начинали копать, один холм был тут же действительно обнаружен под уравнивающим слоем человеческих отбросов. Быть может, именно на этом холме подобрал некогда Юрий Долгорукий ту первую тлеющую историческую головешку. Но вещество холма оказалось все каким-то неосновательным, рыхлым. Слишком уж легко стало им копать, и они остановились, чтобы не срыть невзначай самый холм, а тогда — прощай, Москва! Все же Остов велел им еще немного поработать, как вдруг саблезубая кирка археолога застучала по неизвестной породе. Оказалось, холм представляет собой огромный окаменелый пень, слегка лишь припудренный цивильным и технологическим аллювием.
Ежели такой пень — каково же древо? — невольно пронеслось в голове у каждого. — Рядом с подобным целлюлозным титаном даже гигантская, как мамонт, секвойя показалась бы хрупкой березкой.
(Кстати, о мамонтах. Мамонта видели несколько лет назад в дебрях Уссурийского края, в гуще чащи: раздавался треск сокрушаемого мускулистой громадой бурелома, мелькнул ржавый бок. Наверное, это был медведь.)
А поперечник пня был едва ли не шире целого леса. И окаменел он совсем недавно. Тому каких-то чуток столетий кору еще можно было сдирать голыми руками. А ведь жил, краснел, зеленел. Листву на прозрачной вершине овевал прохладный ветер неба, коренья в глубинах почвы орошали хрустальные воды каменеющих недр. Что рядом с ним знаменитый Мамврийский Дуб, так называемый Теревинф Палестинский, Падуб Святой Земли, мелколиственный, узкий и малорослый.
«А не назывался ли здешний народ, — рассуждал Остов, — „древлянами“ как раз по имени этого древнего пня, который я сейчас пытаюсь безуспешно измерить?»
Находка взволновала весь круг науки. Высказывались, что, может, и остальные шесть холмов суть не что иное, как запорошенные пеплами жизни пни. Судили о высшей целесообразности свайных построек на суше, о «долгих руках» Долгорукого князя, о том, на каких основаниях новая столица собираемых от Орды северных княжеств так часто горела. В конце концов мыслящий и пишущий слой сошелся на том, что рост небывалого явления, во всяком случае, соответствует величию разыгравшихся на его верхней плоскости исторических трагедий. И этот легкий чертеж с простонародным привкусом завершал теперь любой ученый спор по поводу пня, привлекавшего нестойкие мысли глубоких умов, словно ивановых червей — мерцающая ночная гнилушка.
Такова была московская воздушная толща, когда вкатывался в нее одержимый сном Тарбаган на своем вымазанном сажей масляном и ухающем бронепоезде. Авель как раз выступил тогда с глумливым соображением, будто пень вовсе не принадлежит стволу из породы хвойных или цветковых, но отщепился от иной ветви растительного царства, а именно — от грибной. Яд Авелевой насмешки не замедлил произвести исторические видения. В ход пошли пророческие тексты. Толковали стих: «Вот Я на тебя, Гог — князь Роша, Мешеха и Тувала!» С Рошем особых сложностей не возникло. Все были согласны, что «Рош» — это произнесенный шепелявым голосом «Росс». Относительно Мешеха нашли, что в разброде после Троянской войны некто Мопс увлек за собой часть ахейского войска на юго-восток Малой Азии и здесь с ним поселился. В египетских собраниях писем, в годовых записях хеттских царей, на глиняных кирпичах из сожженного Угарита имя того же лица прочитывается более точно — как Мосх или Моск, вождь народа того же имени, то есть Мешех. В хрониках Аккада народ этот назван «мушки». Гог оказался лидийским правителем Гигом, известным даже из Геродота, Тувал — не кто иной, как наш старый знакомый — господин Ту, автор «Текстов из Кипарисовой Трухи», и лишь с Магогом дело не достигло подобной хрустальной ясности.
Таким вот образом, посредством дружных телепаний вокруг здешнего народного улья, наша рожденная из пепла красавица-столица обрела наконец вполне почтенного древнего имядавца: Москва или Мосхва, через Мопскву — от Мопса.
рыдали в голос высокие умы.
Однако и на этом не остановились. Когда на исседонском городище за Уралом раскопали берестяную грамоту с парой строк из недошедшей части Ригведы, пришла нужда в чем-то куда более всеобъемлющем, чем прежние, пусть остроумные, но по природе своей весьма отрывочные топонимические и ономастические обнаружения. Вакуум заполнила следующая ниже статья.
Арктическая прародина ариев простиралась по самому северу Евразийского материка вдоль берегов Ледовитого океана. Они появились там в теплом промежутке между двумя оледенениями. Судя по немногочисленным находкам, это были высокие люди правильного телосложения, с черепами скорее длинными, чем широкими. Оружием ариям служили топоры, которыми они умело пользовались в сражениях, на охоте и для домашних хозяйственных нужд. Хотя археология вечной мерзлоты пока еще в пеленках, удалось найти два таких топора. Рядом с топорами в одном случае обнаружены останки крупного животного. Им мог быть белый медведь. Видимо, полярное чудовище промышляли охотой, как правило — облавной, но какой-нибудь смельчак решался иной раз выйти даже один на один против опасного зверя.
Черты несложного быта древних ариев могут быть определены как полуоседлые. Скорее всего, они умели сооружать из шкур временные жилища и начинали пользоваться огнем. Об этом свидетельствуют следы копоти на остатках медведя. Сало хищника применялось для простейших светилен, разгонявших тьму бесконечной полярной ночи. Большие костры загорались только летом и осенью, когда топлива бывало вдоволь. Этих чисто внешних обстоятельств довольно для того, чтобы уяснить религиозное значение огня, общее всем народам арийского корня. Сезонные миграции ариев происходили в светлое время года. Вначале то были лишь ограниченные блуждания в поисках средств поддержать священное пламя. Одно из таких путешествий привело ариев на юг, в тайгу с ее неисчерпаемыми запасами древесины. Отсюда они уже не возвращались на свою ледяную прародину.
Немыми свидетелями древнейших странствий наших предков являются факты языка: топоним Анадра (совр. Анадырь) и название реки Индигирка (Горная речка). Сюда же относится полузабытое слово «бабр». По-видимому, эта близкая к исконной форма имени крупного хищника обозначала белого медведя.
СТУКНАБРАТА
Не успел широкоскулый покоритель столицы расседлать своего чубарого, как вихрь неизведанных впечатлений схватил его, закружил и понес.
В эти же дни состоялся приезд в наш обожаемый город индийского гостя по имени Стукнабрата. Появление Тарбагана почти совпало по времени с торжественной встречей знаменитого «муни». На посадочной полосе выстроили целую академию наук. Там перешептывались о его сверхъестественных способностях: мудрец из дружественного народа берет в рот голову ядовитой змеи, спит, обернувшись колючей проволокой, может пить чем попало, почти как слон. С гостем намеревались проводить исследования о неочевидных родах знания, в особенности уясняя лежащую под ними мысль. Все это с намереньем чего-нибудь сообразить из лысых лохмотьев необычайного, ибо старое наше любомудрие сошло на стук, а вместо новой философии по всей Европе бормотали пошлые стишки в вольной манере и с вредной моралью, которая ничего не склеивала и для наших просторов вовсе не годилась. Поэтому сам Остов тоже торчал тут во вторых рядах.