Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 44)

Смех и новые хлопки проводили очаровательного конферансье. Алиса опустилась и уступила возвышенье парочке морских затейников. Ус Китовый был лощеный молодой человек, подтянутый, как мичман. Зуб Моржовый, напротив, имел облик отставного капитана дальнего плаванья. Между ними развивалась следующая драматическая ситуация. Капитан быстро скинул брюки, китель и остался в дамском купальнике-тельняшке. Эта метаморфоза вызвала осуждение со стороны его юного и неиспорченного напарника:

Стареешь, тетя Катя, А ходишь на бровях! Не тот сезон да платье — Ни пугова ни блях!

Пожилой за словом в карман не полез.

Была и я как дети Голу́ба-простота: Угрятину как в сети Хватала в оба рта!

Он встал на руки и прошелся, как обещано было, «на бровях». Однако молодой человек продолжал свою конструктивную критику.

Ах, тетушка, чрезмерен Ваш буйный аппетит, Вперед несовременен — Назад не воротит.

В куплете содержался политический намек. Присутствующие загоготали.

Ах, девушка, дашь дубу Под ним и желуди́, А дашь соседу в зубы — На полку не клади.

Стихи сопровождались телодвижениями и завершились престранным мимическим па.

Нет, теть-Екатерина, Как можно так всю ночь, Чтоб вы как балерина Из кожи лезли прочь?! Тебе такую оперу На память покажу, Что хватит на день по перу Год вламывать ежу!

С этими словами Зуб пустился в совершенно разнузданную пляску и под конец действительно «показал» не только своему дружочку Киту, но и всем зрителям.

Снова вышла Луиза, на этот раз с наигранным недоумением:

— Что же тут морского?

— Еж. Морской! — отвечал Катерина, похлопывая себя по седовласому седалищу.

Реплику покрыл взрыв звонкого хохота. Я воспользовался паузой, чтобы дать Авелю знать о моем полном благополучии. Луиза объявляла следующий номер.

— А сейчас — «Морское Перо»… Наши лирики.

Лириками оказался наш Феофан. Я ожидал снова чего-нибудь космологического, вроде уже цитированного:

………………………… ужасный Толчок И хаос завыл как дырявый волчок —

но Феофан следовал точным определениям жанров. Он прочитал нечто весьма чувствительное.

Смотрю на оператор Гамильтона И вижу в нем большой огромный смысл — Как океан у берега бездонный, Где чайный клипер огибает мыс. Он словно теорема Луивилля Плывет, виляя медленной кормой, А на носу химеры лоб кобылий Да Медным Змием интеграл смурной. Пусть где-то в луже щука жрет тритона И треплет зайца трепетная рысь, А я — на оператор Гамильтона Лишь посмотрю — и испаряюсь ввысь.

Феофан, как и многие, полагал, что если что в стихе написано, так то́ самое оно и означает. Поэтому его творения оставляли по себе впечатление некоторого слабоумия. На стульях перешептывались, говорили «он талантливый физик», выслушали с сочувствием, но без восторга.

— Знаете, он и правда работает над числами Гамильтона, — обратился ко мне кто-то по соседству.

Я кивнул. Луиза стала разносить какао и кусочки липких лакомств на коротеньких шпильках, приговаривая в поэтическом роде инфантильно-интеллектуального сюсюканья, окрашенного на сей раз приличным объявленному на вечер стилю морским колоритом.

Крохотули-кексики Для высшей математики: Улексю от лексики — Прилетю к грамматике, Наужу предлоги я Рыбке-барабульке Лёльку филологии Полялькаю в люльке.

Но какао и тортики пришли к концу, и хозяйка должна была вернуться к конферансу.

— А сейчас перед нами выступит гость из мира высокого искусства! Стихи прочитает… поэт… Валериан… Веронский!!!

Поднялся человек с бледным лицом, гвоздь вечеринки. В комнате и передней прошел ропот: