Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 46)

— О, Авель! Прошу тебя, раскрой глаза пошире и просто поразмысли, что это означает «спать»?

Вот, вижу, ты их раскрываешь.

Им видится теперь голубоватый мутный шар, кружащий по неверной загогулине, то один, то другой подставляя бок под косматое пламя. Освещенная сторона его спит, оттененная — дремлет, и взирают на него расчеканенные светочи ночи. Спят также запавшие от основания дней ему в недра минералы. Не ощущают они ни смены периода суток, ни сезонов весны и лета. Большие части Вселенной окрашены в нежную дрему. Чем же пробудить спящий простор неосвещенной вечности? Или хладный горный кристалл, дико растущий во мраке? Окинь любые пейзажи. Спят равнины с васильками и одуванчиками, спят влажные места, полные ландышей и незабудок. Члены трав медлительно копят в себе отравы — травяные сонные яды для поедающих их травоядных, таких как водяной козел или речная лошадь.

Вон разлеглась, развалилась она, объевшаяся корнями лотоса матерь всех скотов, библейская «бегемот». Наружу из вод извлекла два уха, два глаза да две ноздри на мускулистых телескопических выступах и грезит, погрузившись мордою в жидкую грязь.

И ты, о Авель, рассуди всесторонне, стоит ли нам спешить и будить Тарбагана? Покуда Тарбаган спит, мир бодрствует в нем. Но стоит ему пробудиться, и мир уснет. А мы должны будем водить его, словно крота, в балет, посвящать в симфонию гласных, зазывать во внутренности созвучий и, вложив ему в уста нашу речь, излагать, как слагается вид образа из веского слога или показывать пути уловления тонкого дыма над телом строки для возбуждения вкуса к звуку. Мы застынем на второй странице.

— Давай приступим к первым определениям, — сказал Авель.

— Изволь. Всякая речь есть речь поэтическая, поскольку она поэтами сотворена и изречена. С другой стороны, будучи в употреблении у людей заурядных, она речь не поэтическая, а самая обыкновенная. Теперь нужно узнать, кто такие поэты. Их нельзя отличить по роду употребляемой речи. Их отличает мера достоинства, и эта мера абсолютна. Когда говорит поэт, цель заключена внутри того, что он говорит. В прочих речах предмет вынесен за пределы. Поэтому я свободно повторяю: все звуки однажды произнесены поэтами и суть поэзия.

— Мы застываем, — сказал Авель. — Пожалуй, и впрямь пускай он спит.

— Пусть так. Но если поэзия есть мера пробужденья, то почему, скажи, стихи иных из наших стихотворцев так скоро и так плотно усыпляют?

— Вот по этой вот самой причине, — ответил Авель.

С этими словами Тарбаган поднялся на собственные ноги.

ОБЛАВА

— Вы бледны, — сказал Старший Гиена, обращаясь наутро к Укушенному. — А между тем будет облава. В округе появилось нечто, ни на что не похожее.

Не прошло и часа, как цепь местных жителей уже смыкала кольцо вокруг широкого поля. Поджигали траву, и видно было, как дымный круг собирается к центру. Гиены следовали за огненной каймой, готовые в известный миг разъять окружение, дать жертве выскочить из живой ограды, а там — навалиться все разом и схватить.

Молодой Кчсвами стоял в цепи вместе с другими своими сверстниками. О чем же думал Кчсвами, глядя на мечущихся в сизом кольце обитателей лесистых холмов саванны? Он видел похожих на дымные тучи голубых гну и облака белых ориксов, огненных жирафов, напоминавших в беге пятнистые молнии, и страусов, подобных раскатам грома. Он наблюдал за перемещениями каждого отдельного зверя и стай, сплоченных, словно единое существо, а также малые группы — по два и по три экземпляра: самцов, самок с детенышами, больных, бесплодных, вымирающих и последних представителей видов, озабоченно занесенных в сохранные книги. Все это видел Кчсвами. О чем же он думал, глядя на ожившую в бушующем огне равнину с пригорками?

— С каждым годом в наших краях все меньше дичи. Рассеялись орды слонов, редеют табуны носорогов. Когда я был ребенком, белые панды бродили по улицам родной деревни, младенцев няньчили горные гориллы, питоны доили коров. А сейчас…

Вдруг внимание Кчсвами привлекло создание, вырвавшееся, скача, из зачумленного дымом средоточия облавы. Оно, по-видимому, так часто меняло положения своих конечностей, что глаз не успевал следить за каждой, и все существо казалось поэтому каким-то бесцветным, полупрозрачным, почти нереальным. Кчсвами напрягся всем телом, подался вперед, отступил на два шага, бросил в сторону копье и услышал из-за спины громкий, торжествующий крик вчерашних гостей, «живой падали»:

— Квагга — Квагга!..

Создание летело прямо к нему, гонимое дымом. Миг — и оно уже трепетало у самых ребер Кчсвами. Передавшаяся охотнику дрожь жертвы заставила его потерять равновесие, они сцепились и покатились по склону вниз, подминая карликовые баобабы. В травянистой низине их вращение замедлилось и остановилось. Теперь Кчсвами и философы смогли более или менее рассмотреть, кого же они изловили.

Это была не квагга. Перед отупевшими ловцами стоял, отчасти растворяясь в воздухе, прелюбопытнейший пример человеческой породы. Начиная уже с одной головы, он был донельзя странен. Он весь то появлялся, то исчезал. Иногда сквозь его тело можно было увидеть черты окружающей природы. Более того, это же самое происходило с каждой его отдельной частью и не всегда одновременно. Его ступни в те миги, когда их можно было рассмотреть, казались обутыми в черные просторные мокроступы, из которых выступали вверх самые ноги в виде тонких трубок, обтянутых в туго облегающие белые чулки. С теми же оговорками чулки уходили в направлении ног. На голове, бывало, покоилась плоская матерчатая сковорода размером с колесо кареты, отороченная по окружности мехом из гривы черного муравьеда. Кчсвами, хоть никогда и не заглядывал в небесную трубу, сразу признал в той фигуре почвенное изображение планеты Сатурн с кольцами. Фигура волновалась. Она переступала с ноги на ногу, вглядывалась то назад, то вверх и всеми своими движениями показывала волю уйти, откуда прикатилась.

— Пустите меня, пустите! Я почти поймал! Наконец-то я увидал! Я уже взял, казалось бы, за рога. Да пустите же вы меня, о бессмысленные язычники!

Его, собственно, никто и не держал. Философы, услышав, как их обозвали, обиделись и опустили руки, а Кчсвами простерся к ногам посланца.

— Мы не бессмысленные язычники, — сказали любомудры, — мы сознательные безбожники.

— Если вы такие сознательные, что заставило вас покрыть себя этой глупой живописью? — спросило чучело.

— Это наша беда, а не вина, — возразили полосатые.

— Кто же это вас так разукрасил? Они? — Небесное тело указало на гиену, простертую перед его сверкающей обувью.

— Увы, — отвечали искатели квагги, — гиены не виноваты. Мы сами окрасились.

Странный человек еще раз вгляделся в своих собеседников и твердо произнес:

— Вы должны просидеть семь недель взаперти.

— Да мы и так уже все средства перепробовали!

— Да-да. Вы должны просидеть семь недель взаперти. Просто просидеть семь недель взаперти.

— А потом?

— Потом еще семь недель. Так здесь написано, — он указал на книгу, которую держал в руках.

— Это в вашей книге так говорится? Что же это за книга? — спросили философы.

— Книга! Книга! — просиял вестник. — Это древняя старая Книга. Она была начертана прежде, чем был сотворен мир, и с тех пор ее тщательно переписывают буква в букву.

— Но если ваша книга такая древняя, не могло ли случиться, что и сведения, которые в ней содержатся, тоже несколько устарели?

— Нет. Не может быть. Вовсе не так. Все обстоит прямо противоположным образом. В этой Книге ничто не может устареть никогда. Напротив, нынешняя книга, чем она новее, тем мгновеннее устаревает. Поэтому вы должны сидеть семь недель. Если же урок пройдет вам даром и вы останетесь безбожниками, вам придется убраться в шесть углов бытия и там безумствовать жалкий остаток отпущенных дней в свойственной вам естественной, природой предписанной однородной масти. Аминь. Кстати, а позвольте услышать ваши имена, господа афеи.

Любомудры пробормотали в ответ свои невыразительные фамилии, вроде Ослов, Козлов, Калганов.

— Ослов… Очень хорошо. А сейчас я должен вас покинуть.

С этими словами Жертва Поимки затрусил вверх по склону низины. Перед ним лежало обгорелое поле, испещренное следами людей-гиен. Кой-где там искрились курящиеся пучочки трав, однако полыхающих рыжих пятен огонь более не развертывал. В большом разочаровании он повернул обратно.

— Он ушел. Она ушла. Придется подождать.

— Кого это вы рассчитывали там изловить? — спросили Ослов, Козлов и Калганов, понадеявшись, что тот тоже ищет кваггу.

— Как — кого? Неужто вы ничего не поняли? Как же без белого осла? Как же без красной коровы? Да, сейчас мне необходима красная корова! Или лучше сразу белый осел!

Положение стало проясняться.

— Красные коровы… — протянул Ослов. — Разве это такая уж редкость? Знаете, мы ведь тоже охотники. Давайте поможем друг другу.

— Согласен. Но вы должны понять. Я говорю о красной корове. О совершенно красной. А нет красной коровы — откуда взяться белому ослу? Кстати, вы кроме меня кого-нибудь поймали?

— Мы-то ищем бесцветную зебру, — сказал Калганов, — и мы ее, к сожалению, упустили.

— О! Бесцветную зебру! — восхитился пойманный. — С такими харями только и искать, что бесцветную зебру. А зачем?