Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 35)

Сито редко радовался и выражал досаду и страх. Он боялся, что его тоже убьют. На небо он смотрел с напряженным ожиданьем то счастья, то несчастья, робел и наглел. Со временем он вообразил, что рожденье и смерть происходят от одной причины. Такими рассуждениями он привел небо в смущенье. Но слов тогда было немного.

Постепенно все стало другим. Потомки Сита были первыми, кто начал различать движения и вещи, так как это уменьшало страх. Но в глубине души они не изменились.

ВСЁ ЕЩЕ О ПРЕДКАХ

Прервем речь Кипарисовых Игл. Напрасно думают, что прошлое содержит все любопытное. Прошлое подобно изнанке вещей. Оно тошнотворно.

Встанем лицом к морю: Лана была из числа потомков Сита. Ее отец был совершенно лыс.

А теперь — передом к лесу: дед Тарбагана мухоморы ел как мух. Сын той земли, он привык питаться произведениями почвы, на которой вырос. Нужда превратилась у него в добродетель, добродетель в наслаждение, наслаждение в привычку. Привычка вновь рождала нужду. Зубов давно не было, был стар, поэтому ел всласть и помалкивал. Потом сидел и летал, уставивши глаза как от спиленных суков, а дела делала бабка. Собирала трын-траву, белену и череду. Рвала иван-чай с молочаем, брала также рис-схизис, который сушила. Папавер перетирала и с мятою жгла, а крапиву мяла. Немного копала. Находила, бывало, перья, крылышки, а то и всю тушку. Особенно радовалась, когда попадался ей сычик. Схватит и трясется: «Сычик, сычик ты мой…»

Обратимся опять к закату.

О том, кто там что ест, можно рассуждать до бесконечности. Ева, например, обожала яблоки. За яблоко она готова была отдать даже вечную жизнь. Конечно, Змей подкатился к ней, когда она была беременна.

— Вообще-то, — она говорит, — нам нельзя. Плоды эти чистая отрава.

— Нет, — говорит Змей, — если понемногу, то можно. Даже просвещает и просветляет. Как, знаешь, лекарство — залпом оно и правда, пожалуй, вредное. А одно на двоих — немыслимое счастье, я сам пробовал.

Раньше причины и следствия часто менялись местами. То и дело читаешь такое: «Ей вдруг захотелось ягод, она поела и родила (сына)». Словно бы от ягод. Возможно, в этих прихотях что-то есть. Иногда ей хотелось какую-нибудь зверюшку, насекомое. Нет ли и здесь таинственной связи? «Она вдруг изловила паука и родила…» Будет ли тот, кого она родила и вскормила, помнить о том, кого она изловила и съела? Пойдет ли он во флот тралмейстером? Или будет бить мух, словно Домициан, римский кесарь? Или соберет живых пауков, чтобы наблюдать их схватки в банке, как это делал философ Спиноза?

Если же даму принималось после этого рвать, то оттого лишь, что живет она уже давно не в раю.

Хотите знать, чем питалась Ланина мама, когда была ею на сносях? Извольте. Она ничем не питалась. Ее тошнило от пищи. Или — извольте… Она питалась сентенциями будущего отца, от которых ее мутило.

Внешняя сторона хоть и малосущественна, но такова. Отец Ланы был профессор в одном из университетов столицы, жена — его ученицей. Не питая страсти к учению, она питала другие страсти, и вот она на сносях. А ела она мутные порошки в коробках, истребляла жидкую воду, втирала в себя ртуть, нефть, земляное и бамбуковое масло, сурьму, хурму и сулему. Изредка пощипывала рыбу ногтями, лакомилась разваренной желатиной, подкрашенной под гуттаперчу, и после этого ее рвало в театре. Добывала морских ракообразных из их убежищ, но для этого ей не приходилось нырять, а также все то, на что можно было обменять грязные деньги в кафе на углу их улицы и той, что проходила неподалеку. Тут история растягивалась до полуночи. Шум падающей воды поднимал на ноги всю окрестность. На головы нижних сыпалось от топота верхних, обнажались плетеные перекрытия, вздувались шары на обоях, качались живые золотые ирисы, стекла потели и цвели пернатыми папоротниками, чтобы оттаять к утру — а ее воротило от капель на окнах. Тогда она лизала их и чувствовала вкус пара и твердого стекла, но стоило ей исполнить прихоть, как вставал призрак вчерашнего каменеющего крахмала из-за дверцы через дорогу напротив, и она извергала в конце концов чистейшую желчь, сверкающую, как электрон, и горькую, как ярь-медянка.

Бедная женщина оставалась одна в разоренной комнате, когда Кронид Евлогиевич уходил работать. От одного слова «университет» с Софьей Павловной делалось совсем плохо. Бледная, покрытая бурыми пятнами, словно она была рысь, жена сидела на постели в сорочке и глядела сквозь тающее окно в серое небо над уходящими вдаль бесконечными постыдными частями столицы. Университет… Прилетало высокое, прозрачное, желтое. В этом желтоватом среди бегущих вверх извилистых линий двигались студенистые люди, и сквозь одежды можно было разглядеть их текучие тела. Одно из них был ее муж — прозрачная кожа с бумагами держалась под мышкой. Тут он открывал рот и оттуда вытягивалась длинная речь, а череп еще поблескивал. Софья Павловна уже без сознанья трогала размокшее ожерелье из костяных черепков на туалетном столе, стискивала зубы, звенело в ушах, диафрагма, собравшись в кулак, поднималась выше гортани, университет бледнел, наливался кровью, речь глохла, и спасительный сон: видение того же здания, распластанного по ковру и скатанного в трубу, — а в трубе сидела она сама и ела маковки лесного торта с мухоморами — спасительный сон ее на время выручал.

Мы хотели знать, что она ела.

Но почему Лана так рано принялась отрицать все, что предлагала ей изголодавшаяся мать?

Об этом здешняя серая муза помалкивает.

ВОПЛОЩЕНИЕ

Роды были вроде кувады. Остов снес два яйца величиной с портфель. В скорлупе одного, разбитого прежде срока, оказалось полно бумаги, всё какие-то предположения. Но многое было невразумительно: период начинался с «ясно, что..», а следовало совсем другое. Общее впечатление было как от оркестра с хором, когда собираются исполнить огромную ораторию, и вот первые скрипки берут первые такты, деревянные духовые прилаживаются выдуть знакомые части фраз, шелестит нотная бумага, из угла вдруг доносится удар в гонг: кто-то уронил валторну, порхают листики вокальных партий, а сам рукоплескающий творец еще не встал с палочкой на возвышение, но вот-вот выйдет. Однако и эта благородная композиция показалась бы слишком вещественна и груба рядом с той воздушной пляской мысли, которая именно нестойкой хрупкостью побудила Остова облечь ее в скорлупу и которая затем в силу случайностей внутреннего произвола скаталась в белую неверную сферу и приняла двусмысленный вид яйца.

Второе яйцо Кронид Евлогиевич куда-то спрятал. Его поступок породил сплетни. Судачили, что Остов второго яйца вообще не сносил, что он Лану (как раз тогда Софья Павловна благополучно разрешилась девочкой) нашел в книге и употреблял было вместо закладки, а потом надул, как, знаете, «резиновую Зину». Подвергали сомнению роль отца, отрицали участие матери. Завидовали.

Тем временем Удей Атаев катался один по полу в домике на колесах. Жена ушла на охоту. Отважная женщина на девятом месяце била медведя колодой. Когда она с младенцем в объятьях вернулась в кибитку, нашла его мертвым, с кровью у губ. Она поставила голову у изголовья и молча вышла. Белая мохнатая морда не шевельнулась. Стеклянные глаза были закрыты до половины, синий рот. Тело осталось далеко. Реки и ели пели славу птице охотника. Перьями покрытые руки протягивались к ветвям и высоким гранитным скалам над водой. Пищал редкий цветок в каменной расселине. Луна тоже стала птицей — бледная на голубом небе, одна ее половина, прозрачная и белая. Прошел короткий ливень, и грибы взбесились подо мхом. Мутная листва сосен покрылась певчими каплями и запылала, зазвенела кора стволов. Она поднималась все выше и выше, покинув у корня молчащее дитя. Потом его подобрали старики.

Раннее детство Тарбаган провел в деревянном корыте. Он лежал и смотрел в потолок фанзы, куда улетали искры и дым от сложенного внизу очага, а когда корыто с ребенком выносили наружу, глядел не мигая в синее небо, где качали вершинами бесконечные медные сосны. А по небу двигался мягкий белый огонь округлый. Когда спускался, он желтел и приобретал очертания, а потом он краснел и, сделавшись жестким багровым шаром, касался вершин черных сосен своей внешней чертой, и сосновые ветки вновь загорались на полу очага, когда корыто уволакивали внутрь юрты. Это бабка бросала огню серые ветки на середину пола, они краснели от воздуха, от них отлетали рыжие искры, улетая, белея, в трубу чума вверх, выше сходящегося потолка.

— Там из них составляется новое солнце, — так говорило себе дитя и продолжало молчать.

Послушаем шорох Трухи Кипариса.

Скажем, ветер — это дракон, а огонь — это рыжий дракон. Если построить ему дом и дать рыжей земли, он обернется своей землею в виде меча: это будет серая земля, железная молния, жало дракона. Если дать ему зеленой земли, травянистого горного мозга, он изольется рыжей медью. Зеленое он делает рыжим, рыжее белым. Его сила в сверканье: он уничтожает черное.

Тело земли состоит из прозрачного каменистого воздуха, похожего на лед, и белого мягкого глинистого воздуха, похожего на снег, в ней есть также белая, как иней, горечь, однако то, что считают силой земли, содержится в ее красных и зеленых соках. Огонь этих соков застыл, они на вид неподвижны. Все черное в составе земли относится не к земле, а к теням верхнего и нижнего неба, к внедряющимся в тело земли чуждым ей мертвым телам. Ведь сама земля не рождается и не умирает.