Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 37)
Не думаю, чтобы Авель был прав. Виды, в которых существа могут оказаться на общем ложе, нельзя считать строго познавательными. Не верю, что в миги первых восторгов в голове нашей белокурой невесты проносилось: «Это медведь. Это не медведь. Экой медведь!»
Так пусть судят о том, кто умнее меня, мы же вернемся к хромосоме.
Хромосома — это разноцветная нить. Длиною она в рост человека, а толщины исчезающе малой. Свернутые в мотки, нити приобретают внешность гусеничного червя невидимого размера, и человеку принадлежат двадцать два таких червя, да еще по штуке отдельных, от иных отличных, для дам и для кавалеров по особому моточку.
Одна любовь может заставить эти мотки развернуться и обнажить свою длину. Тогда, всем естеством сплетаясь друг с другом, они принимаются страстно обменивать между собой обрывки, куски и части, пока не потеряют самого подобия или намека на мысль о прежнем себе. Обновленная этими взаимопронизывающими перемещениями хромосома будет действовать в качестве души потомка. Нужно только, чтобы обе были человеческие.
И вот, несмотря на нежность, на почти совершенную бестелесность, хотя они уязвимы и беззащитны, но в те миги, когда они любят, любят беззаветно и всей своей тончайшей сутью, когда они сливаются и переплетаются частыми узлами, страстно разрывают взаимные петли, отнимают и возвращают иному «себе» части бывшего «я» — именно тогда обнаруживается их небесный нравственный характер — железный, алмазный, поистине сидерический. Ни волк, ни коза, ни медведь, ни конь и ни петух никого из них не обманет. Звездная мораль цветного тела повелевает ему погибнуть в объятьях другого, но не изменить себе: любовь радужной нити не выведет на свет Божий химеру. Ее браки заключены на небесах. Хромосома любит или гибнет, но не лжет никогда. За нею последнее слово, которое изрекает ее сотворивший жестокий прозрачный разум.
Жаль, что мы не всегда умеем узнать о решении хромосомы заблаговременно. Внешний вид бывает обманчив, на инстинкты не стоит полагаться. Моряки заблуждаются относительно «морских женщин», принимая за них кто Стеллерову корову, кто дюгоня или манту, а кто родню моржа. Коровы с тех пор исчезли, а моржи бдительно охраняют своих самок, но можно ли во всех случаях жизни поручиться за истосковавшегося путешественника?
— Так неужели только длительный опыт живой любви может надежно убедить нас и рассеять сомнения насчет природы той или того, кто пребывал с нами в тесный миг помрачающей страсти? — спрашивает мой друг Авель.
Он пытается ответить:
— Я думаю, что пристальное внимание к генеалогиям позволило бы соблюсти необходимые предосторожности в этом тупике. Горожанам, разумеется, не грозит прямая опасность, но жители горные, сельские, болотные, речные, лесные и полевые пусть смотрят в оба! Ибо тут кроется еще одна опасность, едва ли не страшнейшая: если мы кому-то откажем в любви, то тем самым позволим себе питаться его мясом. Лекарство не вышло бы хуже болезни!
Чтобы формула Авеля звучала чуть менее туманно, я поясню ее следующим частным примером. Что лучше, или, вернее, что хуже — съесть сестру или переспать с козой?
Вопрос очевидно оскорбительный. Я слышу иронические вопли, издевательские возгласы, звуки протеста:
— Кто говорил о сестре? При чем тут сестра?
— Наверное, сестра медицинская…
— Они набиты наркотиками!
— Торчат на траве. Как все травоядные.
— Коровы в особенности, они жуют и торчат.
— Посмотрите, какие у них глаза!
— Какие губы!
— Ленивцы без этого дня прожить не в состоянии.
— А коз, вообще, едят? Едят ведь трупы коз…
— Да люди жрут друг друга на каждом шагу!
— А сестру он подразумевает античную: «У вашей козы есть сестра»… Значит, ваша сестра — кто?
— Кузина, разумеется…
— А случалось ли ему бывать в казино?
— А знает ли оно о свойствах казеина?
— А по какой оказии была битва при Азенкуре?..
Читатели-киргизы! Прекратите ваше оглушительное козлодранье! Послушайте неженку-хромосому: так — меньше одной душой, этак — меньше одной сестрой. Простейшее решение. Поэтому успокойтесь. Теперь предположите, что вы этого не слышали. Далее. Вы не джайн, который может прожить, не причиняя особого вреда ничему живому, и не тощающий вегетарианец. Оглядитесь вокруг глазами человека, который никогда прежде козы не видал.
…Вы проделали долгий утомительный путь в одиночестве, умираете с голоду, оказались в пустынном месте…
Вдруг встречаете… козу?..
— А откуда вы знаете, что «козу», а не, скажем, «женшину из кочевого неизвестного племени»?.. Как… «подоить»? — Вопрос стоит совершенно серьезно. Забудьте накопленную тысячелетиями блажь, пакостные журнальчики, советы кухарке. Не городите чепухи.
— Обломать рога!..
— Из-за необычайного головного убора? Напасть с рогами на женщину!
— С бородой…
— А бабушка ваша — не бородатая?
— Волосатая…
— Ах, знаете…
— Голая ходит!
— Если «голая ходит», и это все, пойдите поищите в земле съедобных кореньев. Животная пища вам не по зубам.
— Разговаривать не умеет…
— Разговаривать. А с кем ей, собственно, разговаривать? С голодным голодранцем, который тут неизвестно зачем шляется в каменистых дебрях, и только одно у него на уме: как бы умыкнуть честную бородатую девушку в обуви, удобной для скаканья по скалам, да в народной рогатой шапке.
А вот пример противоположного заблужденья.
В полном одиночестве вы проделали долгий изнурительный путь по совершенно пустынной местности. И вдруг в самом конце дороги наблюдаете какое-то подозрительное движение между редкой листвою куста. Вы приближаетесь. Ужасное зрелище! Основатель Венской школы с самыми недвусмысленными намерениями напал на первого романиста Земли Московской. Тот вяло отмахивается. Мираж. Оба медленно растворяются в легкой дымке. Их больше нет. Из легкой дымки возникает Она, прекрасная, в полупрозрачном одеянии, с призывным взглядом золотистых глаз — настоящая Астарта Рогоносная. Что же — вы? Сразу и руки вперед? Опять за старое? Ничего не забыли и ничему не научились?
— Да что вы тычетесь в нее, как слепой утконос?!
— Лопочет не по-нашему…
— Вот именно. Поройтесь в словарях, переведите, чего она вам там наблеяла.
— И стоит на четвереньках.
— А что ноги в копытах — это как? Ничего?
— И легкий пух ее ланит…
— Так что же вы давеча врали, что бородатая?
— В обоих случаях это была коза.
В обоих случаях вы Буриданов Осел. Вы подохнете с голоду, вы лишитесь рассудка от нечистых страстей — и поделом вам, а заодно и мне, ибо вот, мечу бисер и раздаю псам.
Откуда же явились к нам эти псы, ослы, свиньи, собаки? Почему животные не образуют с нами единого влюбленного сообщества, а служат для издевательской брани? Ведь у всех у нас был общий предок, похожий на среднюю крысу.
ТОСТ ОСТОВА
Вот собрались гости у Остовых.
— Покажите нам девочку-инкунабулу!
— Прошу садиться выпить чаю.
— Мы принесли вам утку и зайца.
А дело было к Рождеству, и в углу стояла елка. Кронид Евлогиевич взял в руки подарки и пошел к дереву.
О, какая смолистая мгла явилась ему меж ветвями! Он взялся за ствол, поставил ногу на нижнюю ветвь. Ель оказалась высокой. Вот и листья ее вверху расцвели, вот и желуди золоченые. Змея, обвивая корень, внизу зашипела. Голубая рыба из пасти ее ускользнула и прыгнула в струи. Узкой серебряной речкой потекли понемногу и мед и вино, молоко и вода. Остов же множество ног на третью ветвь перекинул. Змея у корня снова в реку улеглась. Раскрылись, белея, миндальные чаши весны. Поскакали кабарги и косули, бобры. Тут пустил он в гущу дерева зайца. Ворон закаркал на самой вершине, утка тотчас выскочила из рук, крякнула, извернулась всем телом, крякнула и нырнула, была такова.
— Ах, наше будущее, о наше прошлое, жизнь и смерть, — приговаривали гости.
В белом дыму весенних яблонь вошла и вышла Софья Павловна, лицом полыхая, как спелая вишня.
— Ей все как с гуся вода, — пробулькала утка в ведре с елкой.
— Выньте на сушу неосторожное животное.
А Остову открывались с вершины совсем иные виды. Хорош, высок тот был еловый стоерос, дубина! Не зря исчезли в нем и утка плоская, и вслед мореный заяц, не зря змея в корнях его шипела и на вершине ворон токовал! А там, где верхнею маковкой ствол распускался сучьями в корень, там ныне волосатая лысина Остова воссияла, словно сладчайший каштановый фрукт. И вот что несла оттуда эта засахаренная ягода.
— Нездешним возвышенным медом текут к вам речи моей медовые реки. Медведем ведомые мыслей моих медоносные пчелы стелепали себе на дубе том улей аляповатый. Что же вы, гости мои, думаете — торт, лесное полено, торф в сиропе — так уже и губки сложили причмокнуть?