Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 39)
Тем временем солдаты, кашевары, похоронная команда, оставшиеся в невредимых артисты и власти, во главе с капитаном Гдеичем, присоединились к аудитории. Всем хотелось послушать про зебру.
Остов возвысил голос:
— С зеброй далеко не так просто!
— Где, где? — переспросил капитан Гдеич.
— В Африке, капитан, — ответил Остов.
— Продолжайте, профессор, — сказал Гдеич.
— Существует семь видов зебры…
— Отлично! — рявкнул Гдеич. — Дайте людям имена животного!
— Греви и Гранта, мой капитан. Капская горная, Гартмана и Чапмена, далее Бурчела и, наконец…
Поднимая тяжелые рыжие брызги и пыль, прискакал вестовой из штаба отзывать силы порядка. Нехотя снималась с места пехота — младшие офицеры, сержанты, за ними, всё оборачиваясь на Остова, ушли солдатики, потянулись санитары и врачи, кухня, орлы из похоронной. Понуро удалились и посрамленные живописцы. Философы остались наедине с собой.
— Подобно тому как семи планетам у древних находят соответствие семь добродетелей и семь смертных грехов, — говорил Кронид Евлогиевич, — каждому из семи видов зебры свойственна особая система цвета и область окраски. Возьмем зебру Греви. Это высокий стройный конь в ярких узких и частых черных и белых ремнях. Куда менее изящна зебра Гранта — коренастая лошадь с квадратным телом. Соответственно и полосы ее шире. У Чапмена они широки уже настолько, что способны пропустить между черными зонами основного рисунка мутные темно-серые пятна, бегущие посередине белых. У Гартмана — совершенно белые ноги и уши, длинные, как у мула; а у Бурчела белым оказывается лунное брюхо, тогда как полосы чепраком свисают с хребта; репица Капской напоминает шахматную доску. Но нет замечательнее седьмого, последнего вида зебры, которая вообще без полос. Это квагга.
Тут Остов стал подбираться к сердцевинной сути смысла.
— Словно суббота между Днями Творения, хотя ничего в этот день сотворено и не было, считается Днем Седьмым, квагга, не имея полос, — зебра! Вот как обстоит дело с расцветкою зебр, и если нам удастся на простом примере убедить верхи, что отсутствие полос есть лишь специфический и частный модус их присутствия, вроде, скажем, числа «нуль» в математике, это сильно поправит наши дела. Общество по крайней мере оставит нас в покое. Все теперь за кваггой.
Как он говорил, так и вышло. Капитан Гдеич успел уже доложить, что живописцы сыты, накормлены, а философы рассказывают населению про Африку. Поэтому предложение послать экспедицию за редкостной вымирающей зеброй не было неожиданностью. Отправились трое, а прочих пустили пастись за старые кафедры.
Единственно, власти поинтересовались предметом их будущих занятий. Пожелали его узнать.
— Философия! — звонко сказали любомудры, беря мигом прежний пышный тон.
— Знаем, что философия, — сурово возразили власти. — А вот о чем теперь будет эта философия?
— О мироздании… О космосе…
— Ах, о космосе… — и прикомандировали к каждой кафедре по космонавту, чтобы философов не больно-то заносило и чтобы всяких глупостей про мироздание они впредь не изобретали. Но те и без того сидели у своих мест тихонько, как мыши.
Конкретные специалисты по космосу, как правило, не обращали на них ни малейшего внимания, и лишь космонавт Сытин, приставленный к той самой кафедре, где оказался и Остов, был занятным исключением.
Через несколько лет услышали, как Сытин спрашивает:
— Известно ли вам что-нибудь, Кронид Евлогиевич, о судьбе искателей квагги?
— Мне ничего не известно, — отвечал Остов.
ЗА КВАГГОЙ
Итак, мало кто из былых гонимых думал о тех, кто ушел за кваггой. К числу немногих принадлежал Иван Иванович Доржиев. Имя и отчество Ивана Ивановича никого не должны вводить в заблуждение: его звали Онг Удержи, и происходил он из старинного рода, который имел дело с погодой. Уже дед Онга это оставил, а сыну внушил отправить внука в западные училища. Так Онг Удержи постепенно сделался кандидатом Доржиевым в городе на величайшей из рек Сибири, а от искусства предков унаследовал только пару драконов на китайском халате. Достигнув поздней зрелости, он полюбил сидеть, облачив себя изгибами радужных туловищ с шелковыми плавниками. Одним из помыслов, которые увлекали его в такие мгновения, стала судьба полосатых людей, исчезнувших в поисках за прозрачною зеброй. Мысль Онга упорно ползла за ними, словно ручная змея.
С приземлением в столице Капской колонии все обошлось. Администрация просто вышибла прибывших подобру-поздорову, чтобы скорее убирались в глушь и не будили нечистых страстей.
«Звери какие-то, четвертичные приматы», — подумали участники и тронулись с места.
Седой, как полярный сыч, негр-привратник летного поля посмотрел им вслед и заухал чуть слышно, чтобы не разбудить начальство:
Доржиев потерял их из виду.
С недавних пор в его цементной фанзе стал появляться отрок, дальний родственник, сирота. Молчаливый, он не мешал полетам потомка заклинателей инея. Когда тускнели далекие картины, глаза Доржиева поворачивались к пришельцу. Драконы опускали головы, иньские чешуи разглаживались. Тарбаган слушал шуршащее пенье змеи огромной реки, шорох прибрежной пены, редкие всплески.
Искатели проделали дневной путь. Они остановились на невысоком холме в маленькой сухой впадине возле извилистого ручья. Деревья с плоскими вершинами отбрасывали вечерние тени на склонах. Там они и разбили убогое походное жилище.
Уже под утро, в тот час, когда безлунная ночь особенно черна, тяжкий вздох огласил мглу палатки.
— Кто это? Что это? — прошептал один из спящих.
Нелепое пыхтенье было ему ответом. Он потянулся к одежде у изголовья, ощутил теплый воздух, отдернул в ужасе руки и опять пополз вперед, но тут почувствовал под ладонью что-то живое, твердое, гладкое, неровное, похожее на огромный нечеловеческий ноготь.
— Квагга! — заорал спящий не своим голосом.
— Квагга! — вопль наполнил полотняный шатер.
— Квагга, квагга, — покатилось по сухой степи, и до жабьих болот за Оранжевой рекой докатилось: — Квагга!
— Квагга! — откликнулась эхом стена лесов на севере. — Квагга, — квакнули драконьи головы на рукавах Доржиева.
— Где квагга? — спрашивали другие спящие, хватая впотьмах что попало.
Один наткнулся на круглый бок, другой на оскаленную морду. Здоровенные зубы чуть не отхватили ему полруки. Первый философ хотел удержать пойманное копыто, но тут же последовал удар по пальцам от одной из свободных ног ночного гостя. Укушенный натягивал рубаху на голову добычи, третий обнимал бок снизу, пытаясь сомкнуть на спине пальцы с пальцами, чтобы никогда уже не выпустить из объятий желанное существо. Наконец невидимая тварь выскочила задом из-под тканей, проволокла на себе последнего ловца, стряхнула его судорожным движеньем тела, нечаянно пнула, брыкнула, лягнула и исчезла, оставшись столь же загадочной, сколь и была, когда появилась.
Преследовать было безумием. В неверных сумерках рассвета нашли только разлитую воду, да что-то прилипло к рукам. Вся земля вокруг была истоптана следами копыт, поменьше, чем ноги онагра. Светало.
Доржиев сделал несколько крепких глотков отменной лесной заварки и вновь погрузился в созерцание.
Солнце раннего утра осветило философов, покидавших злополучный лагерь. Легкая стайка людей-гиен, которых привлекли ночные вопли и запах свежей крови, двинулась следом. Старались держаться в отдалении, оставаясь незамеченными. Скакали от тени к тени короткими перебежками. Прятались за деревья, за выступы скал, за отдельные камни. Подавали друг другу неясные знаки: «ко мне», «вперед», «ложись». Шли бесшумно, след в след, ползли ползком на брюхе, падали в травянистые выемки мордами вниз, прижавши уши, или вскакивали с коротким внезапным хохотом, задрав голову к небу, эти люди-гиены. Останавливались, только чтобы задавить мышь, лизнуть дикого меду да подобрать брошенное яйцо струфокамила.
Полосатые люди известны с глубокой древности. Лукиан Самосатский сообщает нам о черно-белом эфиопе, который был представлен ко двору Птолемея Эвергета вместе с трехгорбым верблюдом и парой индийских фениксов. Царь не нашел в учении этого софиста ничего особенного и вскоре о нем забыл. Верблюд же издох без присмотра.
Полосатые лошади выступили на историческую сцену позднее, в эпоху Антонинов. Мир науки долго колебался, причислить их к роду Equus, то есть собственно к лошадям, или к роду Asinus, то есть к ослам. Одно время зебр выделяли в отдельный род Hyppоtigris. Памятником этому заблуждению осталась поэма о событиях, непосредственно предшествовавших знаменитому эдикту Каракаллы от 212 г. н. э. с реформой принципов римского гражданства.
Сейчас зебр, лошадей и ослов зачисляют в один и тот же род.
ЛЕТО ТАРБАГАНА
Если бы Тарбаган был кулан, вольно пасся бы он под крылами бурого бородатого беркута. А будь он холм, поросший саксаулом, мы нашли бы следы сайгака в его тенистом прибежище. Окажись он неведомо кем, ветер тень бы его унес ввысь, под дождевые облака. Но Тарбаган возник среди людей, и мы застаем его у Доржиева, отроду лет семи — двенадцати, у ног учителя, у которого он учился молчанию. А дождь пронесся выше, чем тень его, смыв отпечатки сайгачьих копыт у орлиного гнезда под саксаулом, где суровый птичий царь и поныне пялит неподвижное око вслед блеску солнечных точек на исчезающей вдали шкуре кулана.