Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 40)

Если бы Доржиев был вулкан… Впрочем, дело пока о Тарбагане.

Санями с шестеркой бурундуков Тарбаган пересек высокую Обь. Пурга скрипела стволами протяжно поющих сосен. Во тьме сиял город. Возле двухэтажного бревенчатого дома без крыши ползучая квадрига остановилась. Исчезли полосатые белки. Тут жил Доржиев, верхняя родня по отцу. Тарбаган взошел по лестнице вверх и увидел человека в халате. Струями шелковой чешуи узкие перистые тела уходили в белые петли свивающихся в хвост чресел. Ткань сыпала снег и иней: иньская чешуя блестела шелком на белоснежном переливе в кошачьих изгибах змеиного туловища. Дверь захлопнулась, и струящийся лесной иней мгновенно погас. Ему дали горячей воды. А за дверью и за окном иней тек длинными струями из-под звезд: с черного неба высочайшей из рек Сибири падала, летая, тая рано над домом Тарбагана, пурга, кристаллический порох бурного снега, ветреная инея инь и янь непогоды.

А мальчик пил горячие воды, и так прошло семь лет.

Будь Доржиев просто вулкан, нам довелось бы увидеть однажды, как дым и пепел высыпаются в небо черным столбом сквозь полярную шапку. Но если Доржиев и был вулкан, то вулкан этот был потухший. Лишь изредка в воздухе над испепеляющей влагу чашкой проносился перед ним вихрь с криком:

— Пурх! Хурх! Я последний спившийся шаман Онг Удержи-Ветер! — и вялые тела драконов схватывала невидимая судорога. Но головы спали, прошло семь лет, а Доржиев все пил пламенеющую воду и думал о тех, кто ушел за кваггой.

— Живая падаль идет! — ликовали в селении людей-гиен.

Продолжались праздничные приготовления. Самки в возрасте столпились около круглой скалы. Щенки с детенышами таскали сухие обломки кустарника для костра, украшали себя шиповатыми соцветиями. Кое-кто уже пробовал приплясывать, не касаясь мордою почвы: лапы помогали удерживать равновесие. Понемногу составились хороводы из молодежи. Украшенные мохнатыми татуировками и стянув в два округлых пучка натертую глиной шерсть головы, ковыляли девицы. Блестели всеми оттенками масла повидавшие виды осклабившиеся самцы. Тряслись ожерелья из магических жучек. Хороводы сближались и удалялись, распадались на пары, падали все разом, скользя мохнатыми телами меж рук, бедер, локтей, вскакивали, визжали и снова бежали:

— Живая! Живая! Живая! — дружелюбным воем встретила философов деревенская церемония. Их окружили и стали подталкивать поближе к костру.

Картина перед глазами Доржиева поехала полосами. В сухой степи вдруг возникли просеки влажной травки. Между пней восстали счастливые семейства нежных рыжих грибов с белыми точками на крышах. Заблестела роса. Полосы расползлись, но лишь с тем, чтобы вновь сплестись в рассветный перелесок. Вот-вот солнце взойдет — и Доржиев увидел лысую рыжую голову воскресающего западного предка в белых туманных пятнах. Доржиев расправил перья и понесся лицом к закату. Багряный шар теперь грел ему брюхо, кругом катались змеиные вихри. Там белое пламя пропрыгало между мрачными кучевыми громадинами, раскаленный дождь стал струиться из драконова чрева в Тарбаганову чашу. А Доржиев еще немного выше воспарил и увидел, как медленно ползет к нему навстречу русый волокнистый атмосферический гриб. Это был демо-графический гриб, дитя заката. Словно копна вселенского сена, дышала скошенная, постепенно распухающая масса, поглощая все, чего ни касалась, — и не видать уже ни третьих небес, ни четвертых. Драконы Онга попятились, приспустили крылья.

— Угли, угли, — вскипел шаман.

Тарбаган протянул ему горсть. Дракон рыгнул эти угли в грибную копну, края травинок зарделись, и стало видно, что корни стога уходят вглубь, в самую середину галактического Стрельца. А копна все пухла.

— Угли!

Вновь Тарбаган дал горсть, и тут ему сжало ладонь вокруг каленой пригоршни, взвило ввысь и с новым криком: «Угли!» — яркой вспышкой метнуло в наползающее соломенное чрево.

На архаической огнедышащей угольной колеснице, перебирая копытами внутрь масляными ступицами с шатунами, сверкая всасывающими воздух потоками спиц в шипящих вихрях отработанного пара, мимо столбов с кипятком и гейзеров праздного трудолюбия несло Тарбагана на отдаленную западную стоянку. И Доржиев протягивал грозовую ладонь и сухо кричал:

— Огня!

Вдали виднелись огни Москвы. Сверкали зарницы.

СРЕДИ ГИЕН

В неверном пламени костров поимщики квагги не сразу разглядели, как резко выделяются ритуальные наряды руководителей церемонии. У простых участников голова, лапы и хвост — все пребывало на местах, какие им определила природа. Между тем главари скалились мордами, прилаженными к самому низу спины, в то время как окончания хвостов развевались высоко в воздухе у них над макушкой. Из-под хвоста, на месте носа, торчал сальный губчатый выступ багрового цвета, длиною в хороший аршин. Глаза прятались в грязно-белой шерсти, сплошной бородой окаймлявшей отверстие щелевидного рта, с усов которого свисали мохнатые овальные придатки.

— Все известное о нравах здешних народов говорит, что мы присутствуем на каком-то важном и таинственном обрядовом действе, — обратился укушенный любомудр к одному из жрецов на ломаном кафрском наречии.

— О, не преувеличивайте, — качнул тот влажным хоботом, — это самая обыкновенная сельская гулянка.

Услышав такой ответ, Укушенный засомневался:

— Ваш язык великолепен…

— Несколько университетов, что ж тут такого?

— Так вы расскажите нам, пожалуйста, что тут происходит.

Последовали разъяснения из самых первых уст.

— Обычного европейца, так называемого «белого человека», часто потрясает уже то́ одно, что мой народ отождествляет себя с гиеной. Лет сорок тому назад один миссионер увидел как-то reсtum моего папаши, а был он вдвое внушительнее вот этого, — сынок пошевелил мясистой трубою, — и, хотите верьте, хотите нет, это правда смешно, не мог притронуться к пище, отощал, отрекся от всех намерений и покинул страну.

— Позвольте, — перебил его член экспедиции, — вы, кажется, сказали, что rоstrum вашего почтенного батюшки…

— Я сказал не rоstrum, а intestinum reсtum, — сухо возразил его горделивый обладатель. — Разве вам ничего не известно об общественных привычках дикой гиены? И вы не осведомлены о том, что выпускание этого органа служит у нас знаком высшего доверия и сердечного расположения? — тем более глубокого, чем далее наружу он выпущен. В нем и только в нем обитает чувствительная стихия нашего геральдического зверя, на нем отражаются даже мельчайшие движения наших душ.

И правда, омерзительный отросток побледнел, съежился и стал втягиваться в глубину между сверкающих глаз говорившего. Видно было, что хозяиин сердится. Тут философы принялись его наперебой уговаривать, что они-де ничего в виду не имели, что это недоразумение, что эту вещь они назвали «рострум» по ошибке, опираясь на ее расположение среди частей скелета, а не в смысле какого-то осуждения или брезгливой оценки. Тот понемногу опять смягчился и продолжал:

— Древнейшие предания моего народа говорят, что все существующие обитатели Земли происходят от некоего Гиены-Андрогина, который жил неподалеку отсюда, на Песчаных Холмах, в полном уединении. Это совершенное состояние ему или ей вскоре наскучило, и тогда она выпустила свой…

— Понятно… — вставил Укушенный.

— … и совокупилась с ним. От этого брака родились все последующие поколения животных, людей, рыб, птиц и растений, причем только гиены сохранили благородное и откровенное прямодушие своего предвечного родоначальника, которому и мы изо всех сил стремимся подражать. Воспоминанию о Гиене-Андрогине посвящена сегодняшняя гулянка: рассмотрите мой наряд как можно внимательнее. Подобно истым гиенам, мы наших душ не скрываем, мы их всецело обнажаем. Да и что там, в сущности, скрывать? Я слышал, что новейшие течения вашей изящной словесности лишь недавно достигли того уровня душевной искренности, на котором испокон веков зиждется мораль моего народа. Я слышал также, что новейшие течения не пользуются у вас поддержкой ни общества, ни правительства, писатели бедствуют, и это глубоко прискорбно.

Последнее язвительное замечание носителя высших основ морали заставило наших соотечественников переменить предмет разговора.

— Чем питается ваш народ?

— Падалью, разумеется, — невозмутимо отвечал предводитель таинств.

— И только?

— Это не такая уж ограниченная диета, — усмехнулся Хобот. — Должен сказать, мы, вообще-то, все, что видим и слышим, мыслим и ощущаем, все это мы делим на два отряда вещей. Первый называется «еще-не-падаль» и обнимает вечное, абстрактное, невоплощенное. Второй же состоит из вещей, существующих во времени, текучем и переменчивом, а потому близких к совершенной падали — и на языке наших мудрецов именуется «уже-падаль» или просто падаль. Все съедобное есть, попросту говоря, падаль.

— А как же небо, земля?

— Небо относится к классу «уже-падаль».

— Нет ли здесь противоречия?

— Скорее парадокс. От земли мы всегда чего-то ожидаем, поэтому она «еще-не-падаль». А небо «уже» свершилось и относится ко второму разряду. Или вот человек высшей культуры — по-нашему падаль, а какой-нибудь самонадеянный дикарь — еще нет. Но увы, я должен покинуть вас. Меня призывают мои общественные обязанности.

С этими словами выпускник трех университетов исчез в толпе танцующих.