АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 36)

И еще одну важную вещь сказал полковник. О содержании этого их разговора не должен знать никто. Ни его непосредственный начальник майор Фетисов, ни девушка Воронцова, ни сам господь Бог. Фетисову полковник просто скажет, что забирает лейтенанта в свое распоряжение, так что все дела, которые он вел до этого, откладываются на неопределенный срок. Что же касается девушки и Господа Бога, тут Воронцов должен утрясти все сам.

Получив такое напутствие, Воронцов белым лебедем вылетел из кабинета и, не мешкая, направился в «Интурист». Его встретил тамошний куратор капитан Терёхин, стройный шатен с изящными манерами. Несмотря на сравнительно ранний час, он уже был здорово нализавшись.

– Иностранцы, гады, прохода не дают: выпей да выпей с ними, – так объяснил он свое состояние Воронцову. – И что велишь делать в таких обстоятельствах? Правильный ответ: пить, как лошадь. Но не для удовольствия и торжества алкоголизма, а чтобы не уронить престиж нашей необъятной Родины. И тут тебе первый урок. Если хочешь быть хорошим гидом – люби отчизну превыше всего. Иностранцы будут тебе разные провокационные вопросы задавать, типа: а чего это у вас в провинции люди сидят, положивши зубы на полку? А ты им в ответ: это, дескать, пропаганда ЦРУ! На самом деле у нас урожаи кукурузы по сравнению с 1913 годом выросли в шесть с половиной раз. И все так, чего бы ни спросили. Почему у нас машины ломаются, а у Форда нет? А потому что по сравнению с 1913 годом выпуск автомобилей вырос в сто раз. Лучше всего, конечно, было бы с 1812 годом сравнивать, но, боюсь, иностранцы нашего юмора не поймут.

Воронцов нахмурился: чего-то товарищ капитан как-то двусмысленно изъясняется… Какая-то гнилая ирония в словах сквозит. Как будто он сам попал под влияние западной пропаганды.

– Ты, старлей, понять меня не в состоянии, – отвечал товарищ капитан, отводя в сторону свои дымчатые с поволокой глаза. – Ты – черная кость, контрразведчик, топтун. А я раньше в разведке работал, в Первом главном управлении. Во Франции жил, в Италии, всю Европу объехал. Ты знаешь, что такое Нотр-дам-де-Пари? И не узнаешь никогда, потому что будешь сидеть своей тощей задницей на том стуле, который тебе укажут. А о том, что существует большой мир, ты только по радио будешь слышать, да в журналах читать.

Такое обращение Воронцову совершенно не понравилось.

– И чего же вас из Первого управления поперли, товарищ капитан, – за избыток таланта, надо думать? – ядовито спросил он.

Конечно, такой тон в обращении со старшим по званию был ему совсем не по чину, но капитан был сам виноват – нельзя так себя вести, тем более, что Воронцов ему даже не подчиненный.

Капитан, однако, не рассердился, только посмотрел на него с печалью и сказал:

– Будешь смеяться – но да, именно поэтому. А вовсе не потому, что я алкоголик. Ты запомни, старлей: у нас умные и талантливые первыми страдают. Они первые в очереди в тюрьму и на плаху. Если есть у тебя хоть немного мозгов – прячь их. Во всяком случае, до тех пор, пока сам в большие начальники не выбьешься. Но и тогда особо не усердствуй, такое мое будет тебе напутствие. Ну, а теперь давай-ка займемся инструктажем…

Возвращаясь домой, он все вспоминал не инструкцию почему-то, а эти вот слова капитана Терехина про умных и талантливых. Ну, как же можно такое говорить, да еще младшему по званию? – мучился Воронцов. Ведь он теперь просто-таки обязан донести об этом разговоре. Потому что если не донесет он, Воронцов, то может донести сам капитан. Вот проспится, схватится за голову – и донесет. А может, он и вовсе не такой уж пьяный был. Может, это проверка была, или, попросту сказать, провокация. И что тогда делать – прямо сейчас бежать докладывать? А кому? Неужели самому полковнику Дерябкину? И что ему на это ответит товарищ полковник? Я, скажет, тебя затем на задание отправил, чтобы ты мне на собственных товарищей стучал? Здесь тебе, скажет, не бериевские времена. Ты, скажет, лучше делом займись, сукин ты сын…

Так, он, пожалуй, и поступит. Будет работать с объектом, а если вдруг его спросят, почему на товарища капитана не донес, скажет так: некогда было, занят был сверх всякой меры. Очень довольный своей ловкостью и изворотливостью, старший лейтенант поужинал, почитал газеты, после чего улегся в постель и быстро заснул.

Когда спустя два дня он снова явился в Интурист, его там встретил уже другой человек – низенький, лысый, мрачный.

– А где капитан Терехин? – спросил Воронцов, забыв старое правило – задавать начальству только те вопросы, которые имеют непосредственное отношение к делу. Потому что за лишние вопросы можно не только отповедь схлопотать, но и чего похуже. Например, выговор в личном деле.

Низенький, однако, бранить его не стал, только поморщился и отвечал, что капитана Терехина больше нет.

– Как – нет? – не понял лейтенант.

– Застрелился, – буркнул низенький.

– Как – застрелился? – Воронцов никак не мог прийти в себя, разговор этот казался ему какой-то небывальщиной.

– Из табельного пистолета, – вздохнув, отвечал новый куратор…

Глава четырнадцатая. Гид-переводчик

Группа, которую в качестве гида должен был вести Воронцов, состояла из трех человек. Два типичных американца, муж и жена, и сам Алсуфьев.

Американцы, супруги Кроули, были классическими янки. Он – натуральный реднек из Техаса лет сорока; крепкий, белобрысый, с красной не только шеей, но и физиономией. Она – моложавая красавица при богатом муже, черноволосая, высокая, со сногсшибательной фигурой. Звали их Джим и Сара. Джим все время пучил глаза и довольно скалил зубы, Сара глядела загадочно, улыбалась уголком рта. Лицо, впрочем, у Сары было простоватым, но, во-первых, с лица воды не пить, во-вторых, все остальное было выше всяких похвал, а в-третьих, нефтяному ковбою Джиму и того было сверх всякой меры.

Совсем другое зрелище представлял собой Арсений Федорович Алсуфьев. Это был худощавого телосложения и среднего роста эмигрант лет, вероятно, шестидесяти. (На самом деле, разумеется, Воронцов знал его точный возраст, но при знакомстве очень важно первое впечатление, потому что как человек выглядит, так он, скорее всего, себя и чувствует).

Однако ни рост, ни сложение, ни даже возраст в данном случае ничего не значили. Гораздо важнее было лицо подопечного. А лицо это оказалось довольно любопытным. Короткие седые волосы, глаза, цвет которых было трудно определить, потому что Алсуфьев смотрел на собеседника, прищурясь, лоб, изборожденный резкими продольными морщинами, волевой подбородок, тонкий нос с легкой горбинкой – и общее ощущение хмурой загадочности, исходящее от человека в целом.

На миг лейтенанта посетило чувство дежавю́: ему показалось, что лицо алсуфьевское он уже видел раньше. Ну, конечно, видел, оборвал он сам себя, он же читал его анкету. И, очаровательно улыбаясь, обратился сразу ко всем троим:

– Здравствуйте, господа! Я ваш гид, меня зовут Сергей Воронцов. Рад приветствовать вас на гостеприимной советской земле.

Джим радостно оскалился, Сара благосклонно покривила губки, в лице же Алсуфьева что-то коротко дернулось. Лейтенант подумал, что только клиента-эпилептика ему не хватало. Но тут же вспомнил, что перед ним не просто турист, а, скорее всего, шпион. Вряд ли НТС послало бы в Россию эпилептика – мало ли, что с ним случится во время приступа. Значит, на этот счет можно быть спокойным.

– Сейчас мы с вами поедем в гостиницу, оставим там багаж, немного отдохнем и отправимся смотреть Красную площадь, – объявил Воронцов. – После этого у нас запланирован обед. Затем мы поедем любоваться образцом современной архитектуры – недавно построенным зданием МГУ. А после ужина нас ждет Большой театр – балет «Ромео и Джульетта» с непревзойденной примой Галиной Улановой.

Тут лейтенант добрым словом вспомнил про себя сразу двух человек. Первой была, конечно, его Танечка, благодаря которой он сильно пополнил свой культурный багаж и мог поддержать светскую беседу почти в любой компании. А вторым оказался его преподаватель английского Александр Петрович.

– В иностранном языке главное – не проно́нс и не грамматика, – втолковывал он Воронцову на занятиях. – В языке главное – чтобы ты понимал собеседника, и он тебя понимал тоже. Если это достигнуто, считай, язык ты знаешь. А говорить без акцента – это только для шпионов хорошо.

Именно поэтому особенного внимания произношению Сергей Воронцов не уделял, больше напирал на лексику. И сейчас это неожиданно ему помогло. Несколько дубовая манера выражаться ясно говорила, что он – не какой-то ужасный чекист, а обычный советский гид, которого не следует бояться. Видимо, так и решил Алсуфьев, который в первую минуту весьма внимательно вслушивался в то, как говорит их гид по-английски. Поняв, что говорит он хоть и бегло, но не бог весть как изящно, тот, кажется, успокоился. И это было, безусловно, на руку лейтенанту.

С экскурсионной программой все вышло отлично – чему-чему, а безостановочно болтать языком в Комитете учили на славу. Те, кому чекисты представлялись сдержанными, мужественными и немногословными людьми, познакомившись с этой публикой поближе, бывали сильно удивлены и даже обескуражены, обнаружив, что комитетчики – самый болтливый народ на земле.