АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 35)

Так или иначе, второе событие этого дня было куда более приятным и многообещающим: Воронцова вызвал к себе сам полковник Дерябкин. До этого, конечно, старший лейтенант видел Дерябкина живьем, но мимоходом и случайно. Пару раз, впрочем, желал ему здравия, но вряд ли это можно считать полноценной светской беседой.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль, слегка трепеща, старший лейтенант Воронцов предстал пред грозные очи полковника. Очи эти, от природы синие, словно небо, с годами вычернились – от службы, надо полагать, и от перенесенных вместе со всей страной лишений. Бывало, что в хорошую минуту полковничьи глаза снова становились голубыми, но ненадолго, совсем на короткий срок.

Нынешний случай был не тот, и на заледеневшего от служебного рвения Воронцова глядели сейчас два черных омута. Они глядели и глядели, как будто всасывая его всего, целиком, с пиджаком и парадным галстуком, который он надел ради такого случая. Когда Воронцов уже решил, что так он и простоит перед начальственным столом до конца времен, Дерябкин вдруг улыбнулся уголком рта.

– Не дрейфь, старлей, – сказал он именно так, как это бывало в мечтах Воронцова, – не дрейфь, разговор у нас будет не совсем официальный. Присаживайся, в ногах правды нет.

– Но правды нет и выше, – механически ляпнул Воронцов и замер в ужасе на краешке стула.

Однако за дерзость такую никаких кар не воспоследовало, наоборот, глаза полковника сделались уже не такие черные, и в них кое-где проскакивали веселые голубые искорки.

– Классиков читаешь? – сказал Дерябкин. – Это хорошо. Приятно иметь дело с грамотным человеком. А то наши башибузуки думают, что ничего, кроме служебных инструкций читать не надо, и так они умнее всего света.

Старлей не стал говорить, что классиков он не очень читает, а умных фраз набрался от Танечки в те еще времена, когда она относилась к нему снисходительно и не было вокруг проклятых хохотунов. Впрочем, справедливости ради – разве он сам к ней не отнесся снисходительно, когда вербовал на службу?

Вы, наверное, удивитесь: как это – вербовал? Или Танечка тоже служила в Комитете? Да вот в том-то и дело, что нет, иначе разговор у них, конечно, вышел бы совсем другой, куда более содержательный вышел бы у них разговор. Просто, когда Танечка заканчивала свой Институт иностранных языков, Воронцов пришел в деканат – искать, как это водится, новых сотрудников для Комитета, который тогда звался МГБ, то есть был еще министерством. Посмотрел списки, характеристики выпускников, и среди прочих отобрал и Танечку. А трудно было не отобрать – она и на фотографии была чудо, как хороша. Вот бы с такой поработать, подумал он тогда. Сказано – сделано. На следующий же день Танечке позвонили и дружелюбным, но в то же время строгим голосом пригласили прийти на Лубянку.

И вот, значит, сидят они вдвоем в кабинете, она смотрит на него сияющими своими глазами и говорит:

– Знаете, дяденька, а я ведь очень честная. Что меня ни спросят, сразу всю правду говорю. И про подружек своих, и про кавалеров все-все маме рассказываю. А про маму – подружкам. Мама говорит: «Ты совсем не умеешь хранить тайну! А я говорю: «А какие могут быть тайны у советской комсомолки?»

Пока она болтала, он смотрел на нее и любовался – до чего же милая! И вроде простая внешность, и носик курносый, и вообще легкомысленная, а глаз не оторвать. Как будто сама жизнь перед тобой, сама радость и веселье.

Само собой, нехитрые ее отговорки он отлично понял, но виду не подал. Уже тогда решил: «Моя будет!» Ну, а раз так, нехорошо знакомство с лишней суровости начинать. Покивал, поулыбался, пожелал счастливой трудовой биографии. А напоследок, перед тем, как пропуск подписать, сказал:

– Но если передумаете – добро пожаловать!

А через пару дней как бы случайно столкнулся с ней на улице возле ее дома. Поинтересовался, не передумала ли, случаем. Она засмеялась и сказала, что еще не успела. Слово за слово – разговорились, чему-чему, а с людьми разговаривать в Комитете учили.

Стал понемногу захаживать к ней в гости, с мамой ее познакомился. Мама, правда, глядела сухо и в разговоры особенно не вступала. Как чуть позже он узнал, была у них по комитетской линии печаль: отец Танечки в тридцатые еще годы попал в лагеря, отсидел там серьезный срок. Ну так, милые мои, кто у нас в лагере-то не сидел? Даже чекисты многие – и те не миновали сей горькой чаши. Времена были такие – приходилось посидеть за счастье народа и общее светлое будущее всей страны. И, как видим, не зря посидели. Умер товарищ Сталин, и многих сидевших реабилитируют прямо сейчас. Кого посмертно, а кого даже и живьем – пусть человек напоследок порадуется.

– …так вот, значит, среди прочих и его реабилитировали, Алсуфьева этого, – донесся до него голос полковника. – Да ты, старлей, слушаешь меня или как?

Конечно, товарищ полковник, слушает он, и все слышит. И Воронцов вернулся мыслями к тому, что рассказывал ему полковник. Из слов начальства рисовалась следующая картина.

Некий Арсений Федорович Алсуфьев, потомок знатного рода из числа эксплуататоров, после революции попал в концентрационные лагеря, как контрреволюционер и враг народа. Сначала сидел он в Пертоми́нске, потом уже переправили его на Соловки. А в 1925 году ухитрился-таки сбежать этот змей не откуда-нибудь, а из Соловецкого лагеря особого назначения. Напарником себе взял некоего Василия Громова, фармазона из уголовников. Сбежать они пытались дерзко, на самолете. Но в последний момент план их раскрыли. Тогда беглецы захватили глиссер, добрались на нем до материка и там растворились в тайге. Вероятнее всего, пешком дошли до финской границы, пересекли ее и были таковы.

– Тридцать лет не было об этом Алсуфьеве ни слуху, ни духу, а в этом году, понимаешь, объявился, – полковник задумчиво постукивал пальцами по крышке стола. – Он теперь американский гражданин. Видимо, ностальгия замучила, вот он и решил посетить землю предков – пока, так сказать, по туристической визе, а там видно будет.

– И не боится? – удивился Воронцов.

– А чего ему бояться? У нас уже несколько лет с легкой руки Никиты Сергеевича реабилитация идет – незаслуженно репрессированных. Так вот, значит, среди прочих и его реабилитировали, Алсуфьева этого.

Действительно, реабилитированному по закону бояться было нечего, и Алсуфьев вполне мог приехать в СССР со спокойной душой. Правда, в прежние годы сделать это было нелегко – уж больно строгий шел отбор, абы кого не пускали. Но в прошлом году дали отмашку – и повалили в Советский Союз организованные интуристы.

– Именно, – кивнул Дерябкин. – Интуристы эти слетаются сюда тысячами, как мухи, я извиняюсь, на варенье. Винить их, конечно, нечего, многие хотят посмотреть, как замечательно живется людям в первой в мире стране социализма. Но, с другой стороны, есть и отрицательные моменты – особенно для нас, контрразведчиков.

Он помолчал несколько секунд, как бы давая лейтенанту время осознать всю тяжесть отрицательных моментов, потом продолжил.

– Алсуфьев этот, как мы предполагаем, член НТС. Знаешь, что такое НТС?

Воронцов знал. НТС, он же Народно-трудовой союз – подрывная белогвардейская контора, созданная для борьбы с коммунизмом и организации на территории СССР подпольных сообществ. При Гитлере поддерживала фашизм, сейчас кушает с руки ЦРУ. Так, во всяком случае, объясняли лейтенанту старшие товарищи.

– Есть нюансы, но в общем и целом верно, – кивнул полковник. – Сам понимаешь, если такая фирма шлет к нам своего эмиссара, то не за тем, чтобы он тут за доллары наших девушек танцевал и пил лучшее в мире советское шампанское. Наверняка есть у него конкретная и очень нехорошая задача.

– Терроризм? – осмелев, спросил старший лейтенант.

– Может, и так. А, может, и выше бери – организация антисоветского подполья. Словом, вряд ли он нам в подарок тульские пряники везет. Так вот, наша с тобой задача – приглядеться к нему поближе и не дать сделать то, за чем он едет. А в идеале – просто взять его на месте преступления. Смекаешь?

– Смекаю, товарищ полковник. Я вот только одного не пойму – почему этим делом мы занимаемся? Если он как турист едет, у нас же на этот случай восьмой отдел есть.

Взгляд у полковника потемнел. Не важно, сказал Дерябкин, как он в СССР въезжает, важно, что он американский шпион. А агентами американской разведки занимается именно их отдел. Это во-вторых. А во-первых, достаточно того, что он, полковник велел. Если начальство скажет, старлей не то, что туриста – самого папу Римского возьмет в разработку. Это ясно?

Это было ясно, и инструктаж продолжился. Алсуфьев должен был приехать в Москву в составе небольшой группы из трех человек.

– Ты при них будешь гидом, – объяснял полковник. – Культурная программа и все такое прочее – товарищи из «Интуриста» тебя проинструктируют. Но твоя главная задача – ни на секунду не выпускать его из виду. Он, конечно, рано или поздно попытается от тебя оторваться, но тут его примут ребята из наружки, которые постоянно будут вас пасти. Не скрою, дело очень важное, так что в случае чего звони мне прямо сюда. Всё ясно?

Ясно было не всё. В частности, как лейтенант будет не выпускать объект из виду по вечерам и особенно – ночью? Оказалось, полковник все предусмотрел. По легенде он, Воронцов, родом из Воронежа, в Москве у него жилья нет. Поэтому на ночь его будут селить в номере рядом с объектом. Придется, конечно, быть настороже все время, но такая уж у них служба… Кроме того, приглядывать за иностранцем будут и коридорные в гостинице, это, как говорится, тоже входит в их обязанности. Случись чего, тут же донесут Воронцову.