АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 37)

– Главное оружие чекиста – не пистолет, а язык, – втолковывал лейтенанту майор Фетисов. – Можно и корову научить метко стрелять, а вот умение разговорить собеседника – это высокое искусство.

Со временем и сам лейтенант убедился в верности его слов. Да вот хоть этот случай взять, с туристами. Ну, чем бы ему сейчас помог пистолет? Да ничем. А умение говорить обо всем на свете – это сила. Конечно, профессиональный экскурсовод наверняка бы нашел в его манере знакомить туристов с достопримечательностями массу огрехов, но Джиму с Сарой вполне хватало. А Алсуфьев, если и был чем-то недоволен, претензий никаких не высказывал.

Номер Воронцову достался скромный, зато одноместный и рядом с Алсуфьевым – видимо, полковник постарался. По счастью, советские гостиницы строились так, что слышно было не только каждое слово, сказанное за стеной, но даже шум включенной воды. Даже просто передвижение объекта по номеру мог слышать лейтенант и, таким образом, нужный эффект постоянного приглядывания был достигнут. Ну, если не приглядывания, то как минимум – прислушивания.

Вечером он быстро переоделся, взял бутылку портвейна и направился в номер к Алсуфьеву – устанавливать дружеские отношения. Заодно хотелось посмотреть и хоромы, в которых жил эмигрант.

Хоромы оказались вполне кондиционными – традиционный советский люкс, способный свести с ума любого колхозника, а иностранцами воспринимаемый как нечто само собой разумеющееся. В номере, помимо тяжелых шелковых гардин, широчайшей кровати и вызолоченной люстры имелись холодильник «Север» и телевизор «Уран» – роскошь, недоступная подавляющему большинству простых советских граждан.

Однако хозяин номера принял Воронцова холодно.

– Я не пью, – сказал он, брезгливо покосившись на бутылку.

Воронцов заметил, что в гостиничном ресторане, кажется, есть «цинандали».

– Если я не пью, то я не пью ничего, – отвечал Алсуфьев. – Ни грузинского, ни молдавского, никакого…

– Так, может, чаю?

Но от чаю эмигрант тоже отказался. Извините, сказал, я несколько устал и хотел бы отдохнуть.

Знаем, как бы ты отдохнул: взорвал бы пару военных заводов, подумал про себя лейтенант, но вслух говорить не стал. Откланялся, забрал бутылку, да и был таков. Перед тем, как зайти в номер, провел короткий инструктаж с коридорной. Эта всю ночь будет бдить, мимо нее и мышь не проскочит. И наружка внизу наверняка караулит. На таких условиях можно даже немного вздремнуть – завтра с утра пораньше вставать придется, надо как следует выспаться.

Второй вечер прошел почти без эксцессов. Пару раз Алсуфьев выходил было в коридор, но бдительный лейтенант тут же открывал дверь своего номера и спрашивал, не нужно ли чего.

– Да нет, я итак, ноги размять, – говорил эмигрант и скрывался у себя.

Когда и по время третьей попытки он снова увидел в дверях гостеприимную физиономию Воронцова, то, кажется, потерял всякую надежду незаметно выбраться из гостиницы и лег спать.

На третий день, перед отъездом в Ленинград, лейтенант явился к соседу с новой идеей: предложил позвать девушек. Алсуфьев посмотрел на него изумленно: каких еще девушек? Проституток?

– Почему проституток? – обиделся лейтенант. – Хорошие девушки, честные. Комсомолки.

Алсуфьев отвечал, что никакие комсомолки его не интересуют, потому что они еще хуже проституток. Проститутки хотя бы честно берут деньги, а комсомолки отдаются налево и направо просто так.

– Да что вы, Арсений Федорович! Кто это вам сказал такое про комсомолок? – удивился Воронцов. – Комсомолки – это очень скромные девушки. У них всё только по любви.

Арсений Федорович махнул рукой: не морочьте мне голову! Видел я этих ваших комсомолок еще в двадцатые годы! На уме одни оргии и шмотки. Лейтенант стал объяснять, что это прежние комсомолки такие были, а нынешние совсем другие. Они славятся своим целомудрием и честностью, а самые честные комсомолки – как раз московские.

Алсуфьев отвечал, что предпочел бы проституток, но, насколько ему известно, все советские проститутки работают на КГБ – Сергей Сергеевич наверняка об этом знает. Воронцов отвечал уклончиво, что сотрудничество с КГБ – личное дело каждой отдельно взятой проститутки. Он сам, например, никогда не слышал, чтобы проституток насильно заставляли работать на чекистов.

– А вы сами разве на КГБ не работаете? – внезапно спросил Алсуфьев.

Лейтенант даже глазом не моргнул – этого вопроса он ждал, и ответил заготовленной тирадой. Суть ее сводилась к тому, что, поскольку мировой империализм не дремлет, то, в «Интуристе», конечно, есть человек, который курирует фирму со стороны органов. Но иностранный туризм – дело большое и важное, и странно было бы, если бы в КГБ не интересовались этим большим и важным делом. Иногда гидов вызывают и задают вопросы, и они как истинные патриоты своего отечества, на эти вопросы отвечают.

– Патриоты! – брезгливо сказал Алсуфьев. – Отечество! Что вы знаете о патриотизме и об отечестве?

Лейтенант выдохнул: кажется, объект не принял его всерьез. Он фактически признался в том, что, как честный советский человек, постукивает в Комитет, но стук – это еще не работа в органах. И если Алсуфьев действительно сидел в двадцатых на Соловках, то должен знать, что стуком проникнуто почти все советское общество. С другой стороны, у них в Америке разве не принято стучать? Еще как принято, просто у них это по-другому называется.

В Ленинград или, как называл его Алсуфьев, Петербург, группа Воронцова ехала на «Красной стреле». Ожидая, пока их пустят внутрь, стояли на теплом вечернем перроне, перебрасывались ничего не значащими фразами. Джим и Алсуфьев отошли чуть в сторону – покурить, Воронцов и Сара остались вдвоем.

– Если это «Красная стрела», почему вагоны синие? – спросила Сара, как бы невзначай толкнув лейтенанта бедром.

Этого Воронцов не знал, но кое-как выкрутился, сказав, что в русском языке слово «красный» обозначает не только цвет, но и эпитет «красивый». Например, Красная площадь означает не то, что она красная, а то, что она красивая. Так же и поезд.

– Это, по-вашему, красивый поезд? – засмеялась Сара. – Вы просто не видели американских поездов.

И она снова толкнула его бедром, теперь уже совершенно не скрываясь.

Лейтенант заморгал глазами. Вот черт! Кажется, она с ним заигрывает. Лестно, конечно: красивая женщина, да еще и американка. Но увлекаться нельзя, так можно и задание провалить. Как бы это отшить ее покультурнее, чтобы не обиделась?

Но отшить никого не так и не успел – подошли Алсуфьев с мистером Кроули.

– Ну, пора бы уже начинать посадку, – несколько ворчливо заметил Арсений Федорович.

И, словно услышав его, двери вагона открылись, на улицу вышел проводник и, став у входа, принялся проверять билеты. Воронцов заскочил в вагон после всех, однако в тамбуре столкнулся с миссис Кроули. Она шумно дышала, грудь ее вздымалась под синей блестящей кофточкой.

– Здесь так тесно, – сказала она. – И так душно. Пройдите в купе, а я еще немного подышу воздухом на перроне.

Он протиснулся мимо нее в коридор и тут почувствовал, как сзади ему положили руку на бедро. Ого! Кажется, мадам разошлась не на шутку. Старший лейтенант быстро юркнул к купе, пока кто-то, не дай бог, не заметил этой рискованной сцены.

Опасная игра, черт бы ее побрал! Если муж догадается – скандала не избежать, задание будет сорвано. Главное, ему эта интрижка не нужна ни с какого боку. Надо как-нибудь исхитриться и… Что «и», он пока еще не знал. В таких ситуациях неизвестно, что хуже – уступить женщине или дать ей отлуп.

Он вошел в купе, где уже сидели Алсуфьев и Кроули. Они посмотрели на него, как ему показалось, с неудовольствием.

– А где моя жена? – спросил Джим.

«Не сторож я жене вашей», – хотел огрызнуться лейтенант, но, разумеется, передумал и лишь сказал, что в поезде Саре показалось душно, и она решила до отхода подышать воздухом на перроне.

Тут он похолодел, потому что почувствовал, как кто-то крепко взял его за ягодицы.

– А я передумала, – весело сказала Сара у него за спиной. – Там как-то скучно. Можно просто открыть здесь окно.

Так они и сделали. В душное купе вплыл теплый, пахнущий беляшами воздух.

Вскоре зашел контролер, снова проверил билеты и выдал всем белье. Поезд отчалил от перрона, и, быстро ускоряясь, покатил в ночь.

Немного поговорив о том, о сем, стали устраиваться на ночлег. Сначала все мужчины вышли, дав возможность даме переодеться. Когда Воронцов, постучав, открыл дверь, он увидел лежащую на нижней полке Сару, прикрытую одеялом. Точнее сказать, едва прикрытую – на свет божий глядела длинная стройная ножка и плечо, обнаженное до последней крайности – там, где оно уже переставало быть плечом, а становилось грудью.

Воронцов заморгал глазами и сделал отчаянную физиономию. Сара очаровательно улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй. За спиной лейтенанта запыхтел Кроули.

– Милая! – пропел он. – Ты уже готова? Мы можем войти?

– Конечно, дорогой, – отвечала та, быстро прячась под одеяло. – Вы можете войти: по очереди или все сразу…

Поезд постукивал колесами, унося их в ночь, а уснуть у лейтенанта никак не получалось. Воронцов и так-то плохо переносил поезда, а тут еще Сара с ее прелестями. Впрочем, как выяснилось, в бессоннице была и своя польза. Где-то часа в два ночи Алсуфьев бесшумно сбросил одеяло, тихонечко надел ботинки и как был, в спортивном костюме, вышел из купе.