АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 28)

Конечно, иностранцу этого не понять, но путь японца существует вовсе не для того, чтобы его понимали гайдзины[34]. Иностранцам недоступны культура и образованность, они чернят все, к чему прикасаются. Даже высокое искусство театра они ухитрились обрушить на самое дно.

Тут надо сказать, что далеко не все соотечественники разделили бы с Такахаси его трепетное отношение к театру, тем более, что, как говорится, театр театру рознь: одно дело – благородная традиция Но, рассчитанная на дворян и аристократов, и совсем другое – пьяный разгул Кабуки, не говоря уже про явные извращения для простолюдинов, возникшие в период Мэйдзи[35].

Предки Такахаси – от отца, деда и далее вглубь времен – были актерами театра Но. И хотя он сам пошел по военной стезе, но вкус и любовь к театру ему привили с детства, он как никто понимал все художественные нюансы и условности театрального искусства. И, конечно, такого человека чрезвычайно оскорблял примитивный русский балаган, который здешние гайдзины почему-то звали театром.

Несмотря на это, Акира старался не пропускать ни одного представления лагерных театров. Он ходил даже на представления «Своих» – театра, созданного уголовниками для уголовников. Всякий раз, когда Такахаси смотрел на эти грубые, лишенные символического подтекста и даже элементарного изящества кривляния, у него начинало болеть сердце. Всякий раз, выходя из театра, он незаметно плевался, и всякий раз возвращался туда снова и снова. О, если бы ему позволили, он бы знал, как устроить тут настоящий театр, как облагородить варварское сознание этих дикарей. Но для них для всех он был всего только маленьким косоглазым японцем, ценность которого стремилась к нулю.

Впрочем, нет, это не совсем так, это он, как говорили тут, на себя наговаривал. Если бы Акира действительно ничего не стоил, он бы давно умер в лагере, загнулся на общих работах, как тысячи других ничего не стоящих человеческих скотин, которых исправно поставляло в лагерь многоголовое чудовище ОГПУ. Что бы там ни думали другие заключенные, Такахаси кое-чего стоил – во всяком случае, в глазах администрации. Иначе бы не отвели ему теплую уютную келью, а жил бы он, как большинства заключенных, в темном, сыром и холодном бараке, с сотнями других несчастных.

За что же так ценило японца лагерное начальство? Как ни странно прозвучит, за ловкие и умелые руки. Когда-то дядя со стороны матери, известный мастер-нэцукэси, научил его делать нэцке – маленькие изящные фигурки из кости.

Попав в лагерь и тоскуя на общих работах, японец стал собирать выброшенные на берег морем моржовые клыки и вырезывать из них замысловатые фигурки. Это заметили другие заключенные и донесли начальству. Начальство неожиданно оценило тонкость и необычность работы и поняло, что такого мастера не стоит гробить, как простого заключенного, заставляя его вкалывать по двенадцать-пятнадцать часов в сутки.

Такахаси переселили во вторую роту, дали нужный инструмент, снабдили моржовыми клыками – и работа пошла. Конечно, местные – поморы и карелы – тоже работали с костью, но грубее, проще, не так изящно.

Начальство вполне оценило талант японца, пошли заказы с материка. Теперь Акира мог считаться блатным, однако, кроме требования хорошей еды и билетов в театр, никак своим положением не пользовался. В глубине души он презирал своих работодателей гораздо больше, чем даже уголовников. Те грабили и убивали ради хлеба насущного, а ради чего мучили и убивали чекисты на Соловках?

Но совсем недавно случилось нечто совершенно чудовищное, нечто такое, что нарушило весь размеренный строй жизни Такахаси-сэнсэя. В новой постановке «хламовцев» возникла тема Японии. И в этом спектакле один из героев – благородного вида пожилой господин – поносил японского императора последними словами, такими, какими даже о собаках не говорят.

Когда Акира услышал это впервые, ему почудилось, что он ослышался. Но нет, Сына неба, а, значит, и всех японцев действительно оскорбляли в самой непристойной форме – так, как будто он, Такахаси, не сидел тут же в зале. Краска гнева и стыда залила щеки Такахаси. Ему казалось, что весь зал с насмешкой оглядывается на него, и он поспешил убраться прочь.

Двое суток после этого он не мог ни есть, ни работать – сердце его извергало ярость и ненависть, как священный вулкан Ивате. Спустя два дня он снова пошел на спектакль, втайне надеясь, что омерзительные речи изъяли оттуда и теперь все будет хорошо. Но он ошибся. Антияпонская брань была на месте и звучала еще страшнее, еще унизительнее.

Более того, когда он после спектакля выходил из зала, кто-то сильно толкнул его в спину и сказал вслед: «косоглазый». Он мог стерпеть косоглазого, он стерпел бы даже сравнение с китайцем, но когда при нем унижали его императора и его народ – это стерпеть было невозможно.

И тогда он придумал план. Любому гайдзину этот план показался бы глупым и диким, но что понимают гайдзины в вопросах чести?

План Такахаси состоял в следующем: чтобы пресечь поругание микадо[36], надо было убить наглеца, который выплевывал из себя эти потоки словесной грязи. Конечно, Акира понимал, что актер тут, как говорят русские, пятое колесо в телеге, не он придумал эти слова и не он поставил это отвратительное действо. По-хорошему, убивать надо было драматурга, режиссера, всю труппу, да и всех хламовцев вообще. Но Такахаси трезво оценивал свои возможности и понимал, что такое глобальное мероприятие едва ли удастся ему одному.

Ситуацию с актером, который оскорблял императора, можно было бы сравнить с убийством. Когда наемный убийца вонзает кинжал в спину невинной жертве, он делает это не один. К делу причастен еще заказчик убийства, организатор убийства, посредник, который стоит между организатором и самим убийцей. Однако нож в спину вонзает именно убийца. без него преступление бы не состоялось. Поэтому именно убийца, то есть актер, первым должен ответить за совершенное преступление, все остальное – как получится.

Особенно поразило Такахаси, что актер, игравший это исчадие ада, был не просто актер. Это был бывший князь М-ов, человек благородный и высокорожденный. Как же низко пали гайдзины в своей дикости, если даже аристократы не проводят грани между допустимым и невозможным.

В любом случае, несчастный князь был обречен. Дальнейший путь Акиры выглядел ясным и прямым, как полет стрелы. После того, как он убьет князя, все ужаснутся и устыдятся, а мерзкий спектакль будет навсегда изъят из репертуара.

Конечно, если бы на месте Такахаси был какой-нибудь китаец, он бы поступил проще и одновременно изощреннее. Он бы настучал в администрацию, что театр ХЛАМ нарушает принципы пролетарской солидарности и оскорбляет борьбу китайского народа за свои права. Тогда бы хламовцев приструнили, а кого-то, возможно, сослали бы даже в Секирку – нечего портить отношения с дружественной страной.

Но Акира был чужд такой змеиной тактике, он предпочитал выступать с открытым забралом – настолько, разумеется, насколько это было допустимо в сложившихся обстоятельствах. Можно было, конечно, броситься с ножом на актера прямо во время представления, а потом прилюдно совершить сэппуку. Но если он не взрезал живот, когда его взяли в плен, глупо было бы делать это сейчас.

Нет-нет, благородное тайное убийство подходило к этому случаю как нельзя лучше. И Такахаси совершил неизбежное.

К его удивлению, убийство князя осталось если не совсем незамеченным, то явно непонятым. Князя заменили другим актером, который с тем же пылом поносил сына Неба. Пришлось убить и его. Но и это не остудило проклятых фигляров – появился третий актер.

Боги, думал Такахаси, как трудно иметь дело с варварами! Они не понимают не только намеков, но даже прямых указаний! Что ж, видно, придется обагрить руки кровью еще одного потерявшего стыд лицедея. И Акира-сан стал готовить новое убийство.

– Ну, хорошо, – сказал Загорский, сидевший тут же в келье и молча слушавший исповедь японца, – вы решили расправиться с актерами, которые оскорбляли. Но чем вам помешал несчастный уголовник Пичуга?

Такахаси с достоинством отвечал, что Пичуга не помешал, но мог помешать. Однажды, когда японец следил за Громовым-Загорским, он вдруг обнаружил, что за ним тоже следят. Это было крайне опасно, все дело могло сорваться. Шпион мог помешать планам Такахаси, а потому шпиона следовало убить.

Нестор Васильевич только головой покачал. Как же трудно иметь дело с азиатами! Они так кичатся своей культурой и цивилизованностью, а ведут себя как истые дикари. Жизнь человеческая в их глазах – ничто рядом со старинными предубеждениями, которые зовут они моралью!

Такахаси поглядел на Загорского с неудовольствием: что он знает об Азии, чтобы так говорить?

– Об Азии я знаю все, и немножко больше, – отвечал Нестор Васильевич. – Я жил в Китае, у меня слуга китаец. Но и вашего брата японца я тоже повидал достаточно и в самых разных обстоятельствах.

– Может быть, вы даже пишете по-китайски? – с легким сарказмом спросил Такахаси. – Как пишется ваше бесценное имя иероглифами?

Загорский взял с прикроватной тумбочки листок, карандаш и вывел два иероглифа: 德山[37]

– Токуяма, – прочитал Акира с изумлением и как-то странно посмотрел на Нестора Васильевича. – Гора добродетели?