АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 29)

– Именно так, – отвечал Загорский.

С минуту Такахаси молчал. Потом поклонился Нестору Васильевичу.

– Так что же мы будем делать теперь, Токуяма-сэнсэй?

– Хороший вопрос, – задумчиво отвечал Загорский. – Я хочу обратиться к режиссеру, чтобы он снял с репертуара пьесу, которая так вас возмутила.

– А если он вас не послушает?

– Он послушает, – отвечал Загорский. – Я нынче звезда, а пьес и без того хватает. Если я откажусь играть, ему это очень нехорошо аукнется. Так что он послушает.

Лицо у Такахаси сделалось торжественным.

– В таком случае я, во искупление моих грехов и чтобы смыть с рук человеческую кровь, готов признаться в убийствах и сдаться администрации. Или, может быть, красивее будет совершить сэппуку? Готов ли Токуяма-сэнсэй встать за моей спиной с мечом в руках и прервать мои муки, после того, как я взрежу себе хару[38]?

– Здесь нет меча, – отвечал Нестор Васильевич. – Кроме того, я бы не рекомендовал вам самоубийство, в России к этому плохо относятся. А вообще поступайте так, как велит вам чувство долга. Прощайте.

Загорский положил на тумбочку нож-кодзуку, которым метнул в него ночью Такахаси, слегка поклонился японцу и вышел вон. Акира-сан проводил его долгим взглядом, потом встал на колени перед кроватью, вытянул из под нее длинную коробку, открыл и вытащил из коробки короткий меч в коричневых ножнах…

Глава одиннадцатая. Перед побегом

Лето неуклонно накатывало на Соловецкие острова – даже по календарю до него оставалось меньше двух недель. Правда, лето это было холодное, северное, да и вместе с теплом множился и зверел гнус – проклятие Соловков, но при всем при том это было лето. Летом светит солнце, летом можно разнообразить скудный рацион ягодами и грибами, наконец, летом уже трудно умереть от холода, что нередко случается зимой.

И еще одна важная деталь – ближе к лету день становился значительно дольше, а там уже и до белых ночей недалеко. Однако явление это, красивое в смысле любования природой, совсем не подходило для побега, о чем Загорский сразу же сообщил Арсению Алсуфьеву.

– Бежать все-таки сподручнее ночью, – заметил Нестор Васильевич.

Встреча со старшим сыном старинного друга, ради которой Загорский и спустился в соловецкий ад, прошла на удивление обыденно. Не было ни объятий, ни слез радости, вообще никаких сантиментов. Арсений, проведший в концлагерях рядом с уголовниками не один год, сделался закрытым и самоуглубленным и мало интересовался окружающим миром.

Попав в лагерь, он довольно быстро понял, что на общих работах – в лесу, на торфяных болотах, на побережье – шансов выжить немного даже у молодого и здорового человека. Надо было как-то выделиться среди прочих. И он выделился: перенял у старого плотника его ремесло, весьма востребованное в лагере. После этого его переселили во вторую роту, где жили и работали разного рода спецы. Такахаси, кстати сказать, он знал, но особенно им не интересовался. Нестора Васильевича это не удивило. Лагерь быстро обрубает людям лишние интересы – разве только интересы эти напрямую не связаны с выживанием, как, например, было с хламовцами, которых театр освобождал от общих работ. Главным тут является хлеб насущный и удобство жизни, остальное ценится гораздо меньше.

Даже Загорского Арсений узнал не сразу, а только после того, как тот назвался. Внимательно глядел на него исподлобья синими глазами, кивал, но сам ничего не говорил. Рассказывать о своем лагерном житье-бытье тоже не захотел, бросил только скупое «нормально».

Алсуфьев немного оживился, лишь услышав о младшем брате. В глазах его появилось какое-то тревожное и одновременно болезненное выражение.

– Хороший парень растет, – сказал Нестор Васильевич.

– Угу, – буркнул Арсений.

Узнав, что Загорский пристроил Митьку в школу-интернат, как будто успокоился и тут же потерял к теме всякий интерес. Сам Загорского тоже ни о чем не расспрашивал и как будто просто ждал, когда тот, наконец, уйдет.

У Нестора Васильевича грешным делом даже мелькнула мысль: стоило ли рисковать жизнью и здоровьем только для того, чтобы встретить тут человека, которого не интересует ничего, кроме простейших физиологических надобностей. Но он тут же одернул себя: неизвестно, какие испытания и лишения вынес Арсений – его поведение могло быть просто защитной реакцией нервной системы на разворачивающуюся вокруг чудовищную социальную бурю, которая подхватила его как перышко и с маху ударила о камни Соловецких островов.

Нестор Васильевич осторожно завел разговор о том, сколько осталось еще сидеть в лагере Арсению. Тот коротко отвечал, что, наверное, лет десять, но настоящего срока никто не знает – в любой момент могут добавить, как уже неоднократно случалось со многими. Некоторые и вовсе сидят на Соловках без судебного определения и четкого срока, и даже сами не знают, в чем их обвиняют.

– Десять лет – это долго, – задумчиво сказал Загорский.

– Жизнь вообще долгая, – уклончиво отвечал Арсений и Нестор Васильевич окончательно понял, что тот ему попросту не доверяет. С его точки зрения он, Загорский, вполне мог быть «наседкой», стукачом. Да, Нестор Васильевич был знаком с его родителями, но с той поры столько воды утекло. На глазах Арсения люди теряли человеческий облик и пускались во все тяжкие без видимых причин. Чем Загорский отличается от всех прочих?

– Отличаюсь, – отвечал Нестор Васильевич на незаданный этот вопрос. – От всех прочих я отличаюсь тем, что был другом вашего отца. Тем, что ваш отец спас мне жизнь когда-то и тем, что у меня есть долг перед ним и его памятью. И этот долг состоит в том, чтобы вы и ваш брат спаслись, остались живы и здоровы, и жили по возможности счастливо. Ну, последнее не в моих силах, а вот попытаться вытащить вас из лагеря я могу.

Арсений посмотрел на него прямо и, казалось, ожег взглядом.

– Не боитесь, что я на вас донесу? – спросил он напрямик.

– Чего ради? – спросил Загорский. – Чтобы окончательно отрезать себе возможность бежать?

С минуту Арсений молчал. Потом заговорил – тихо и раздельно. С Соловков, по его мнению, сбежать было нельзя. Каждый год отсюда бегут сотни человек, и только один побег закончился удачно. Всех остальных ловили, и либо сразу расстреливали, либо сначала мучили в Секирке, а уже потом пускали в расход.

– А что за побег? – спросил Загорский.

Алсуфьев пожал плечами. Была какая-то почти сказочная история. Один хитрый студент втерся в доверие к администрации, стал писарем в канцелярии, сам себе выправил фальшивые документы, фальшивый бесплатный билет на поезд, сам себя отправил в командировку. Хватились его только через несколько дней.

– Но бежал он с Кемского пересыльного пункта на Поповом острове, а это почти материк, оттуда идет узкоколейка на большую землю, – заметил Арсений. – От нас напрямую еще никто сбежать не смог, да и невозможно это.

– Ну, а если бы… – не отступал Загорский. – Если бы вам сказали, что это возможно – готовы были бы вы пойти ва-банк?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Арсений.

Нестор Васильевич вкратце пересказал ему свои соображения на этот счет.

– Аэроплан, – задумчиво проговорил Арсений. – Дерзко и очень рискованно. К такому плану нужен второй, запасной.

– Есть и второй, – кивнул Загорский. – Но дело даже не в планах. Дело в вашей готовности.

Арсений согласился: готовность – это главное. Вот только надо понимать, чем он рискует. Он рискует жизнью – пусть в заключении, но более-менее сытой, сравнительно сносной. Это доходягам с торфяных болот нечего терять, а ему очень даже есть. Если он выберется – что впереди? Нелегальное существование, вечный страх, что тебя поймают и отправят обратно, только теперь уже не в уютную вторую роту, а на общие работы. А если поймают сразу? Об этом страшно даже подумать.

– Если мы окажемся на свободе, – перебил его Загорский, – новый паспорт я вам как-нибудь выправлю. Но если нас поймают, то, действительно, пустят в расход. Вопрос в том, есть ли у вас на свободе нечто такое, ради чего вы готовы рискнуть жизнью?

При этих словах глаза Алсуфьева вспыхнули золотым огнем. Есть ли у него что-то, ради чего стоит рискнуть? Да, пожалуй, что и есть.

– И я так полагал, – заметил Загорский. – Я бы не хотел, чтобы вашего брата воспитывало государство. Дмитрию нужен по-настоящему родной человек, который объяснит непреложно, что такое хорошо, а что такое плохо.

– Да-да, брат, – неясно пробормотал Арсений, пряча глаза, – брат Митька. Он… его надо воспитать, я один у него остался.

Золотой огонь в его глазах медленно угасал.

– Поговорим о деталях? – деловито предложил Загорский.

Главная деталь состояла в том, как захватить охрану врасплох. Поскольку Рудый не мог пилотировать аэроплан, рассчитывать приходилось только на авиатора-чекиста. Но он был их безусловным врагом, так что мало было его взять в плен – следовало еще запугать до такой степени, чтобы он решился презреть должностные обязанности и вывезти Загорского и Алсуфьева на большую землю. Дело было не самое простое, учитывая, что за такой подвиг пилота ждал как минимум тот же самый СЛОН. Только теперь он попал бы сюда не по службе, а как заключенный.

Загорский, впрочем, брал все организационные трудности на себя, Алсуфьеву предстояло лишь действовать быстро и в согласии с планом.