АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 30)

Распрощавшись с Арсением, Загорский отправился знакомиться с пилотом. Тот имел несколько тяжеловесное русское имя – Савелий Давыдович Коровин. Впрочем, Загорский готов был звать его как угодно, хоть генеральным секретарем ВКП(б), лишь бы не лезть из-за него в полымя.

Конечно, явиться к Коровину домой просто так было бы глупо, да его бы никто и не пустил. Однако у Загорского имелся повод – он нес Коровину приглашение на спектакль. По этому приглашению можно было получить билет бесплатно даже в воскресенье, когда были платные представления.

Коровин жил в административном корпусе, который строго охранялся. Это несколько затрудняло миссию Загорского.

Стоявший на внешнем периметре ленивый усатый красноармеец посмотрел на Нестора Васильевича сверху вниз, хотя и был примерно на полголовы его ниже.

– Чего тебе? – сказал сквозь губу – сразу разглядел в клиенте каэра, хотя тот выглядел весьма солидно. Однако классового чутья никто не отменял. Загорский не раз поражался, как точно все эти пролетарии и крестьяне видят чужака – хоть ты с ног до головы обмажься машинным маслом.

– К Коровину, – спокойно отвечал Загорский.

– По какому делу?

– По театральному.

Такой ответ не показался красноармейцу исчерпывающим, напротив, он поглядел на Нестора Васильевича с превеликим подозрением.

– Какое еще театральное? Ничего не знаю, заворачивай оглобли.

Из-за упрямства стрелка дело приобретало неприятный оборот.

– Мне, гражданин начальник, руководством театра «ХЛАМ» поручено передать Савелию Давыдовичу приглашение на спектакль, – веско заявил Нестор Васильевич. – Дело общеадминистративное, проходит по ведению Васькова.

Другой бы на месте красноармейца хотя бы заколебался, но стрелок стоял насмерть.

– Ничего не знаю, Васьков мне ничего не велел.

Стрелки в полк особого назначения, охранявший лагерь, набирались из двух категорий граждан – трудового пролетариата и трудового же крестьянства. И если с пролетариями, пожившими в городе, повидавшими жизнь и имеющими какой-никакой социальный опыт, еще можно было вести дискуссии, то крестьяне обычно проявляли поистине стоеросовое упрямство.

– Ничего не знаю, – твердили они на любые доводы, только если не исходили они от непосредственного начальства. – Не велено!

В другое время и в другом месте Загорский прошел бы через такого охранника как сквозь сорную траву – вполне в духе боевых искусств. Но здесь, как справедливо замечал сам товарищ Ногтев, ему было не там. Иными словами, что вполне годилось для мирного времени в партикулярной обстановке, могло иметь самые неприятные последствия в лагере.

По счастью, Загорский предусмотрел и такой поворот сюжета.

– У меня, – сказал он стрелку, – имеются два приглашения. – Одно – товарищу Коровину, а другое – наиболее отличившемуся стрелку. Могу, гражданин красноармеец, дать его тебе.

Это был точный удар. Жадная природа деревенского куркуля взыграла в бывшем крестьянине. Любая вещь, которую можно было получить даром, что называется, на халяву, приобретала в его глазах необыкновенную ценность.

– Что ж, – сказал стрелок, немного помявшись, – если подумать, так ничего такого нет. А, может, я сам передам, а?

– Никак нельзя, – строго отвечал Нестор Васильевич, – велено в собственные руки. И никаких посредников.

Стрелок жался и мялся, боясь, что ему может перепасть от начальства, но жадность оказалась сильнее страха. Оглянувшись по сторонам, он махнул рукой и велел Загорскому проходить поскорее, пока нет свидетелей.

– В случае чего скажу, что не видел тебя, – проговорил он, принимая обеими руками драгоценный конвертик с приглашением. – А что за спектакля?

– Из деревенской жизни, – отвечал Загорский, проходя мимо.

Дальше уже было проще, и спустя пять минут Нестор Васильевич стучался в квартиру Коровина. Почему он был так уверен, что летчик сидит дома посреди дня? Очень просто: прежде, чем идти к Коровину, он кое-что о нем узнал.

Работа самолетовожатого, как ее иронически называл подполковник Рудый, здесь, на Соловках, была почти синекурой. Аэроплан поднимали в воздух только в тех случаях, когда кто-то бежал из лагеря. А поскольку бежали отсюда не так часто – не каждый день и даже не каждую неделю, то служба у Коровина была совсем необременительная. Разве что опасная, потому что аэроплан был древним и держался, как верно заметил Рудый, исключительно на честном слове. Впрочем, слова этого пока хватало, чтобы не падать, а ничего больше и не требовалось.

Итак, аэроплан свой Коровин седлал редко, в остальное же время сидел дома и пил, как пожарник, пытаясь заглушить смертный страх перед очередным полетом. Именно в таком, упившемся в зюзю состоянии, и застал его Нестор Васильевич.

Открыв на стук дверь, Коровин не удержался и повалился прямо в теплые дружеские объятия Загорского. Нестор Васильевич дотащил его до кресла и усадил, стараясь, чтобы голова пилота не закидывалась слишком уж назад. Сам сел напротив на стул.

– Чем могу быть полезен? – пророкотал Коровин и тут же, совершенно без паузы, захрапел.

Загорский подождал минутку, надеясь, что хозяин выйдет из каталепсии сам. Но так ничего и не дождавшись, вынужден был пощелкать довольно громко перед его носом пальцами. Это возымело только кратковременный эффект. Коровин открыл глаза, тупо посмотрел на гостя и немедленно попытался вывалиться из кресла. Однако был пойман Загорским за шиворот и водружен обратно, после чего закатил глаза в потолок.

– Ничего, сейчас я тебя взбодрю, – пообещал Загорский.

Он взял с подоконника графин с водой и опрокинул его весь на голову авиатора.

– Что такое? – сказал тот, моргая глазами, по лицу его обильно текла вода. – Кажется, дождь начинается?

– Дождь уже закончился, – любезно отвечал Нестор Васильевич.

Коровин некоторое время созерцал его круглыми от алкоголя глазами, потом, путаясь в словах и прерываясь в самых неожиданных местах, чтобы икнуть, заявил:

– Дорогой товарищ Дзержинский… ик! Позвольте мне от имени летного отряда Соловецкого – ик! – лагеря рапортовать о полной летной готовности наших аэродромов.

– Эк тебя развезло, – поморщился Загорский. – Уже и черти стали являться. Сейчас Дзержинского увидел, дальше Сталин покажется, а там, глядишь, и до Ленина дело дойдет.

– Не дойдет, – неожиданно ясно проговорил авиатор. – Товарища Ленина я видел в гробу не далее, как год назад.

– И то хлеб, – кивнул Загорский.

– А ты кто такой? – вдруг закричал Коровин. – Откуда взялся? Застрелю?

Последнее слово он почему-то произнес вопросительно, как бы испрашивая дозволения у самой жертвы. И, не дожидаясь ответа, полез в кобуру за наганом. Нестор Васильевич вывинтил револьвер из его рук, отложил от греха подальше и глядя собеседнику прямо в глаза, сказал:

– Слушай меня внимательно. Я – твой лучший друг и начальник Василий Громов. Когда ты придешь в себя, ты будешь выполнять все мои приказания. Ты меня понял?

Несколько секунд авиатор глядел на него остановившимся взором, потом икнул и сказал:

– В гробу я видел таких начальников. Давай лучше выпьем.

– Хватит с тебя, – брезгливо сказал Загорский. – И так ведь на свинью похож. Тебе бы проспаться не мешало, любезный друг.

Коровин неожиданно заплакал и стал жаловаться на жизнь – почему-то в стихотворной форме.

– Ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного не красив? – говорил он, сокрушенно глядя снизу вверх на Загорского и, не дожидаясь ответа, продолжал. – Не смотря в лицо, от страсти млеешь, мне на плечи руки опустив. Молодая, с чувственным оскалом, я с тобой не нежен и не груб. Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

– Давай-ка не будем об интимном, тем более, что Есенин из тебя никуда не годный, – отвечал Загорский, отпихивая руки летчика, которыми тот, несмотря на прочувствованные речи, пытался почему-то схватить Нестора Васильевича за горло. – Попей-ка лучше водички.

Он сходил на кухню, налил в графин из чайника, принес в комнату и остолбенел. Комната была пуста. Секунду он стоял, озираясь по сторонам и пытаясь понять, куда за столь короткое время мог деваться хозяин.

Внезапно откуда-то снизу раздалось дьявольское хихиканье. Загорский заглянул под диван и за ногу вытащил оттуда вяло сопротивлявшегося Коровина.

– Не сметь! – бурчал тот. – Не сметь возить носом героического летчика. Рядом со мной сам Нестеров[39] – воробышек. Я Блерио́[40] в гробу видел!

Загорский насильно заставил его выпить пару стаканов воды. После этого Коровин несколько приутих и лишь тяжело дышал, ненавидяще глядя на Загорского.

– Где мы? – сказал он внезапно. – Кто вы такой? Кто, черт возьми, я такой?

– Мы, кажется, подходим к самой сути, – заметил Нестор Васильевич. – Вы – Савелий Давыдович Коровин, здешний авиатор. А я – Василий Иванович Громов, звезда соловецкого театра. Играю иностранцев, аристократов и благородных отцов.

Коровин несколько бессвязно отвечал, что отцов тут много, но все они – не благородные, а святые, то есть, попросту говоря, обыкновенные попы и монахи. Но при чем тут он, Коровин? Он в Бога не верует, поскольку воспрещает Карл Маркс и партия коммунистов…

– Я вам билет принес в театр, – перебил его Загорский и сунул ему под нос желтоватый конверт.

– Мерси боку́, – отвечал летчик, ошалело глядя на конверт. – И что прикажете теперь делать?