АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 27)

Однако в этот раз Загорскому не везло – новый удар также попал в пустоту. С другой стороны, он все-таки был жив. Пока, во всяком случае. Разворачиваясь в воздухе во время удара, Нестор Васильевич обозрел окрестности. В темноте мало что видел даже он с его орлиным зрением – во всяком случае, врага он не обнаружил.

Но расслабляться было нельзя – враг, скорее всего, просто залег на землю. А вот сам Загорский вполне мог быть виден на фоне светлого неба. Поэтому он, не смущаясь, опустился прямо в грязь и стал, таким образом, неразличим на фоне темной земли.

Другой бы на его месте весь обратился в слух, но Нестора Васильевича судьба наградила небольшой тугоухостью – когда-то совсем рядом с ним разрядили пистолет. Поэтому Загорский, если можно так выразиться, весь обратился в чувствование. Или, проще говоря, до крайней степени мобилизовал животные инстинкты.

Как он и ожидал, это помогло. Метрах в десяти справа от себя он почуял чье-то опасное присутствие. Присутствие это было страшно напряженным, как натянутая до отказ тетива. И тут Нестор Васильевич использовал прием, которому вряд ли учат в разведывательных школах, но знают в некоторых школах ушу.

Он выпрыгнул вверх прямо с земли и стал на миг виден затаившемуся врагу. Просвистел в воздухе брошенный чьей-то ловкой рукой нож, но не успел никого поразить – Загорский уже снова лежал на земле. Как он успел уклониться? Очень просто – все его движение было одним уклонением. Он не знал, бросят в него нож или нет, но вставал так, чтобы сию же минуту без всякой паузы упасть на землю. Он прыгал вверх и вбок. Тело его при этом описывало некую кривую, в каждое последующее мгновение оказываясь в новой точке пространства.

Расчет оказался верен. Противник находился в максимальной боевой готовности, а в таком состоянии рефлексы срабатывают сами. Едва он увидел поднявшегося с земли Загорского, как тут же, не думая, метнул в него нож. И не попал. То есть попал, конечно, но лишь в то место, где Нестор Васильевич был за секунду до этого. Следствием этого маленького трюка стало то, что соперник остался без оружия и шансы, таким образом, как минимум уравнялись. Вряд ли в лагере убийца мог носить при себе десяток ножей.

Впрочем, по-прежнему следовало быть очень осторожным. Не зная истинного потенциала врага, ни в коем случае нельзя было себя обнаруживать. Загорский, стараясь двигаться бесшумно, улегся на земле поудобнее и приготовился ждать, сколько потребуется. Рано или поздно противник себя проявит, и тогда уже можно будет действовать в зависимости от обстоятельств.

Земля была еще холодная и долгое пребывание на ней было чревато простудой. Но нетерпение грозило немедленной смертью. Таким образом, из двух зол следовало выбрать меньшее. Ночи в мае уже короткие. Вряд ли убийца дождется утра, когда его станет видно. Значит, рано или поздно он все-таки попытается убить Загорского или хотя бы сбежать. Итак, будем ждать, а там будь что будет…

Вероятно, он все-таки уснул прямо на земле. Когда Загорский пришел в себя, никакого присутствия рядом он уже не чуял, а за кремлем занималась слабая утренняя заря. Нестор Васильевич чертыхнулся – старость не радость! – поднялся с земли и стал отскребать с себя куски грязи. Поди еще отстирай одежду как следует в здешних условиях!

Если бы кто-то наблюдал в этот миг за Загорским, он бы наверняка удивился. Нестор Васильевич, чудом избежавший смерти, повел себя довольно странно. Он почему-то не отправился сразу в свою артистическую келью, а подождал, когда рассветет полностью.

Загорский отлично помнил, в какую сторону метнул враг свой нож и теперь шел, внимательно глядя под ноги. Его усердие был вознаграждено – метрах в двадцати от того места, где он лежал, в грязи тускло блеснул металл.

Нестор Васильевич наклонился, поднял заостренный короткий клинок, вставленный в продолговатую плоскую рукоятку. Нож производил какое-то несолидное впечатление и весь, вместе с рукоятью, был размером с ладонь. Но Нестора Васильевича было трудно обмануть. Лоб его прорезала вертикальная морщина.

– Когатана, – сказал он удивленно, – кодзука[28]. Откуда здесь японцы?

Глава десятая. Сын Ямато

Законный потомок богини Солнца[29] Аматэрасу сержант Такахаси Акира в Гражданскую войну служил в японской конной роте у атамана Семёнова, а позже перешел под командование барона Унгерна. Японцы не просто так оказались рядом с атаманом – Семенов рассчитывал на помощь микадо[30] и отчасти даже получал ее. Но сыны Ямато – такие люди, которые просто так никому ничего не дают. Формально японские воины должны были укреплять дисциплину и боевой дух семеновских башибузуков, на практике же они скорее за ними приглядывали и докладывали обо всем своему японскому командованию. Страна восходящего солнца очень рассчитывала на то, что руками атамана можно будет бороться с большевиками и китайцами и, кроме того, выполнять некоторые деликатные или даже прямо грязные дела.

Однако русский атаман оказался хитер, как сто японцев, и обвел своих союзников вокруг пальца. Он отправил их с войском барона Унгерна завоевывать Ургу, убедив, что именно там, в монгольских степях, сейчас и будет решаться судьба всей Азии.

Поначалу все шло неплохо. Японская рота, славная своей дисциплиной, брезговала вмешиваться в варварские стычки между русскими и китайцами – тогдашними хозяевами Урги. Высшая, то есть японская раса не должна была проливать кровь по столь ничтожному поводу. Задача детей богини Солнца была дипломатической и состояла в том, чтобы помогать барону налаживать связи с монголами. Очень скоро, впрочем, Унгерн приобрел у степных народов такую славу, уважение и страх, что вмешательство японцев сделалось совершенно излишним. Таким образом, они лишь созерцали поток событий, который последовательно клонился в сторону, выгодную для их великой родины.

Однако, похоже, японцы слишком отдалились от родной земли и боги си́нто[31] уже не могли помогать им с такого расстояния. Очень скоро Унгерн был вынужден бежать, потом его предали его же собственные солдаты. Барон был захвачен в плен, а японская рота рассеяна врагами.

И надо же было такому случиться, что из всей роты один человек попал в плен и человеком этим был сержант Такахаси. Обстоятельства этого пленения были самим позорными. Он пошел на разведку и попал в засаду. Его коня подстрелили, а его самого окружили красноармейцы.

Конечно, в этих обстоятельствах любой наследник самурайской традиции просто обязан был покончить жизнь самоубийством. Но Такахаси не смог этого сделать – и не по малодушию, а потому, что был оглушен, упав с коня и ударившись головой о землю.

Когда Такахаси пришел в себя, он уже лежал, связанный, в шатре, а вокруг него столпились красноармейцы.

– Ну, косая морда, – сказал ему боец с тараканьими усами, – отвечай обществу, что ты делал в местах ведения боевых действий?

– Он, наверное, китаец, – сообразил его сосед, молодой боец с розовыми щеками и кожей нежной, как у девушки. – А китайцы вроде как наши союзники…

Такого позора Такахаси, разумеется, стерпеть не мог.

– Я не китаец, – процедил он сквозь зубы. – Я японец…

– Ах, японец, – протянул усатый. – А что тебе, японцу, надо на нашей родной монгольской земле?

– Японцы – наймиты империализма, – сказал немолодой боец, стоявший чуть подальше. – Они с атаманом Семеновым сговорились. И барону Унгерну служили. В расход его, братцы!

И непременно пустили бы Такахаси Акиру в расход, как и требовал пожилой красноармеец, но самый главный усач засомневался. Может, сказал, это шпион, и он делу революции полезен будет. Может, он чего-то такое знает, что высшему начальству очень нужно. И отправили Такахаси на дальний-дальний Запад, прямо в главный русский город Мосукува.

Мосукува, город красивый и большой, оказался для Акиры злым преддверием большевистского ада. Следователь ВЧК обходился с ним без уважения, плевал в лицо, топал ногами и замахивался кулаком, говоря, что знал мать господина Такахаси еще до того, как он сам появился на свет. Это было удивительно и неправдоподобно, потому что по виду следователь выглядел даже моложе самого японца. Но может быть, речь шла о прошлых жизнях, так сказать, о прежних перерождениях его матери и следователя-сэнсэя?

Впрочем, довольно скоро японец догадался, что разговоры о матери – лишь риторический прием, при помощи которого русские показывают свое плохое отношение друг к другу. А поскольку люди в большевистской России относились друг к другу весьма плохо, то разговоры о матери возникали здесь постоянно.

Поняв это, японец оскорбился и замкнулся в себе. Он не отвечал на вопросы следователя и воротил нос в сторону. И только однажды, когда чекист снова всуе помянул его драгоценную родительницу, Такахаси ответил ему коротко, но метко.

– У меня одна мать, и я ее знаю, а у тебя десять отцов, и ты не знаешь ни одного.

После этого следствие закончилось. Акиру признали японским шпионом и выписали ему пятнадцать лет лагерей. Затем его отправили в лагерь в Холмогорах. Потом, когда открылся СЛОН, Такахаси перебросили туда.

Конечно, по дороге он не раз мог сбежать. Ему, знатоку какуто-дзюцу[32], ничего не стоило обезоружить охрану и выпрыгнуть из поезда по дороге в концлагерь. Однако он не стал этого делать, его удерживал стыд. Все дело в том, что он не умер с оружием в руках и даже не сделал сэппуку[33], а дал себя пленить. Если бы он вернулся на родину, в его сторону не посмотрела бы даже собака. В глазах соплеменников он выглядел бы теперь трусом и предателем, а поскольку в жизни у него не было ничего, кроме доброго имени, он решил не возвращаться в Японию. Во всяком случае, пока.