АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 36)

Идя на эту авантюру, он, признаться, не думал, как будет позже выпутываться – не жениться же на Елизавете, в самом деле. С другой стороны, опыт подсказывал ему, что из таких сложных положений почти всегда находится совсем простой выход. В конце концов, можно будет отклеить фальшивые усики, стереть грим с лица и попросту исчезнуть – Лиза ведь знает только Анохина, с Загорским она даже не знакома. Он будет ходить рядом, а она никогда не поймет, что этот седовласый респектабельный господин – ее избранник, тот самый Олег Анохин, который спас ее от грабителя в городском парке.

Пока они добирались до гостиной, мимо них мелькнула суровая физиономия телохранительницы Ангелины. Сия мощная дама посторонилась, пропуская их, но в глазах у нее отразилось явное осуждение. Это было понятно: если господин Анохин умыкнет Лизоньку из семьи, компаньонка останется без места. С другой стороны, столь завидную невесту все равно рано или поздно увели бы из дома. Так уж пусть лучше достанется она Анохину, чем какому-нибудь охотнику за приданым.

Это все мог бы сказать Ангелине Нестор Васильевич, но, разумеется, не стал. Во-первых, он не любил откровенничать с посторонними, во-вторых, Ангелина сама вполне могла быть большевистским осведомителем.

Наконец, пройдя по анфиладе комнат, достигли они и гостиной. Елизавета повернулась к нему, оглядела влюбленным и одновременно придирчивым взглядом. Загорский подумал, как слепо бывает сердце любящей женщины. Неужели она не видела, не чувствовала, что он к ней безразличен, что он, если уж быть совсем откровенным, просто использует ее, пусть даже и с благородными целями? Но ведь у нее почти нет ни жизненного, ни любовного опыта, она – оранжерейный цветок, выросший в чахлой почве родительского обожания, не знающий еще, как жестоки могут быть люди вокруг.

– Хорошо, – сказала она ему, – идем!

Они вошли в гостиную. С кресел навстречу статскому советнику поднялся отец Лизоньки, купец второй гильдии Александр Лазаревич Самохвалов – почтенный старец лет шестидесяти в старинных седых бакенбардах, с глазами печальными и все понимающими.

– Маменька себя плохо чувствует и не смогла выйти, – шепнула Елизавета, – но это ничего, все решения все равно принимает папенька.

Они уселись все втроем: папенька на кресле, жених на стуле, Лизонька – на небольшом, обитом красным бархатом диване.

После традиционных ничего не значащих вежливых слов о погоде перешли к разговорам более содержательным. Папенька поинтересовался, где служит господин Анохин и какой чин на себе носит? Чин Загорский оставил свой собственный – статский советник, сменил лишь место службы – с Министерства иностранных дел на Министерство дел внутренних.

– Ловите, стало быть, преступников? – с некоторым сомнением спросил Самохвалов. – Служба для общества чрезвычайно полезная, однако и опасная.

Загорский, однако, успокоил его, заметив, что опасной она является только для рядовых агентов и городовых, люди же на должности с опасностями почти не сталкиваются. Если, конечно, не считать таковыми разнообразные интриги.

– Что ж, прекрасно, прекрасно, – кивал купец, но в глазах его все равно стояла непонятная тоска.

Надо сказать, что отец Лизоньки был хорошо воспитан и, в отличие, скажем, от Морозова, не испытывал, видимо, никакой неполноценности перед дворянами, а у Загорского дворянское достоинство подразумевалось уже самим его званием статского советника. И тем не менее Самохвалов не пытался ни заноситься, ни принижать себя шутовски, как это делал Савва Тимофеевич при первом знакомстве. И это свойство тоже было симпатично Нестору Васильевичу и затрудняло его не вполне благородную задачу.

Потом они обедали, пили чай и говорили, говорили… Нестор Васильевич мобилизовал все свое обаяние, чтобы понравиться отцу Лизоньки. Меньше всего, конечно, хотелось ему, чтобы тот согласился на этот странный брак. Но если Загорский прав и кто-то из домашней челяди куплен Оганезовым и Дадиани, то нужно, чтобы они узнали о грядущем браке как можно скорее. А для правдоподобия необходимо согласие Александра Лазаревича. Вот и старался статский советник произвести на папеньку впечатление человека солидного и надежного, но вместе с тем и хорошего, заботливого и честного, то есть такого, который ни в коем случае дочку его не обидит.

И кажется, цели своей Загорский достиг. Чем дольше они говорили, тем спокойнее становился отец Лизоньки. Но одновременно с этим, как ни странно, возрастало беспокойство самой Елизаветы Александровны. Поначалу она бросала на статского советника влюбленные взгляды, потом они стали выжидательными, потом – тревожными и, наконец, просто паническими. Нестор Васильевич тоже несколько обеспокоился: что все сие значит? Может быть, это признаки надвигающегося припадка или еще что-нибудь столь же неприятное? Однако Лизонька наконец потеряла терпение и заговорила сама.

– Папенька, – сказала она, – папенька… Олег Петрович хочет сказать вам одну очень важную вещь.

И посмотрела на Загорского чрезвычайно выразительно. Тот едва не хлопнул себя по лбу. Нет, положительно, в критические моменты нельзя думать одновременно о разных вещах, надо сосредоточиваться на главном. Елизавета Александровна все ждала, когда наконец кавалер, как и положено, попросит у отца руки ее и сердца. А он бессознательно все оттягивал этот необходимый, но тяжелый для него момент. Впрочем, кажется, дальше тянуть было уже никак невозможно.

Нестор Васильевич поднялся и, волнуясь, причем волнуясь совершенно искренне, по-настоящему, попросил у Александра Лазаревича руки его дочери. На лице Самохвалова в этот момент отразилось что-то странное. С одной стороны, казалось, он испытал облегчение, а с другой – какое-то мучительное подозрение исказило его взгляд. Несколько секунд он сидел молча, глядя куда-то мимо Загорского, как будто что-то напряженно обдумывая.

– Ну же, папенька! – нетерпеливо воскликнула Елизавета. – Что вы скажете? Благословите ли вы нас с Олегом Петровичем?

Самохвалов перевел на Загорского медленный взгляд, и тот содрогнулся, увидев во взгляде отца настоящую муку. Александр Лазаревич медленно коснулся ладонью груди, стал бережно растирать ее. Еще не хватало, чтобы папеньку прямо тут, на пороге свадьбы, хватил удар. Воля ваша, но это уж было бы слишком, просто ни в какие ворота…

– Что-то нехорошо сделалось, – совсем тихо проговорил папенька, не сводя остановившегося взгляда с Загорского. – Сердце заболело… Ты, Лизонька, сбегай ко мне в спальню, там в бюваре, в верхнем ящичке, капли мои… Принеси…

– Папенька, что с вами? – всполошилась барышня. – Вам дурно? Может быть, врача?

– Нет-нет, – покачал головою тот, – не нужно. Ты только капельки мне…

Лизонька вихрем вылетела из комнаты. Загорский только с изумлением проводил ее глазами. Однако у его невесты и темперамент, а они с Ганцзалином все думали: мышь да мышь, и ничего больше.

В следующий миг случилось нечто такое, чего Нестор Васильевич при всем своем опыте никак не мог ожидать. Самохвалова словно выбросило из его покойного кресла, в два прыжка он оказался возле Загорского, схватил его за грудки и буквально выдернул из стула. Руки у старика оказались необыкновенно сильными, совсем не стариковскими. И руками этими он сейчас почти поднял статского советника в воздух.

– Слушайте меня, милостивый государь! – в голосе купца звенела глубочайшая ненависть. – Не знаю, откуда вы взялись, но знаю только одно: намерения у вас бесчестные. Я люблю мою дочку без памяти, но я, наверное, единственный мужчина, который может любить это несчастное, искореженное существо. Сколько времени вы с ней знакомы? Два дня, три? И уже готовы взять замуж? Что ж, извольте, берите. Вот только подождите еще хотя бы пару дней. Дождитесь приступа, дождитесь обострения. Когда она забьется у вас на руках в падучей, когда впадет в безумие, вы поймете, что никакое приданое не окупит вам того ужаса, который вы испытаете в этот миг. Я не смогу пойти против желания дочки: если она настаивает, я разрешу ей выйти за вас замуж. Более того, я дам за ней приданое в пятьдесят тысяч. Но я не благословлю вас, а прокляну. Потому что вы дадите ей надежду, а потом все равно вернете назад и тем смертельно раните ее несчастное больное сердце!

Загорский не сопротивлялся, но слушал Самохвалова с болезненной гримасой на лице. Поносили и проклинали сейчас не его, Нестора Загорского, а какого-то не существующего в природе Олега Анохина, но от этого ему было не легче, а даже, может быть, еще хуже.

Понятно, что реализовать его план при таком настрое отца будет трудновато. С другой стороны, может, это перст судьбы, дающий ему возможность с достоинством выйти из двусмысленного положения?

Тем временем купец, выплеснув всю свою ярость и страх за горячо любимую дочку, как-то очень скоро обессилел, обмяк и выпустил-таки Загорского из рук, только смотрел на него исподлобья, и в глазах его под седыми нависшими бровями посверкивали еще зарницы недавней грозы.

– Послушайте меня, Александр Лазаревич, – статский советник говорил быстро, опасаясь, что Лизонька вернется в самый неподходящий момент. – Вы совершенно правы, говоря, что я не испытываю любви к Елизавете Александровне. Однако это вовсе не значит, что я ее не уважаю или она любви недостойна. Вы лучше кого бы то ни было знаете, что это не так. Но вся эта неловкая ситуация – следствие дурацкого моего джентльменского воспитания. Когда я, как некий Дон Кихот, отбил ее сумочку у сказочного дракона, то бишь, банального вора, она, как свойственно барышням ее возраста, увидела в этом нечто большее, чем просто человеческое участие. Я немного сведущ в медицине и сразу увидел, что она нездорова. Боясь, что моя холодность может спровоцировать тяжелый приступ, я, каюсь, пошел у нее на поводу. Моя младшая сестра также была психически больна и умерла в молодом возрасте. Сами понимаете, я никак не мог грубо поступить с Лизонькой. Мне пришлось прикинуться любезным кавалером в надежде на то, что не сегодня-завтра ситуация как-то разъяснится.