АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 37)

Статский советник сделал паузу, как будто бы для того, чтобы собраться с духом, а на самом деле хотел посмотреть, как отреагирует на его слова Самохвалов. Старый купец смотрел на него все еще настороженно, но ярость в глазах его сменилась ожиданием.

– События, однако, нарастали, как снежный ком, – продолжал Загорский. – Лизонька настояла, чтобы я явился к вам в гости, а по дороге ошарашила меня заявлением, что родители ее ждут предложения руки и сердца. Я не стал возражать, надеясь, что у нас с вами будет возможность объясниться наедине. И вот эта возможность представилась.

Купец заморгал глазами. То есть господин Анохин на самом-то деле не хочет жениться на Лизоньке? Ну, разумеется, господин Анохин ни на что не претендует. Он не юноша, и если бы он хотел связать себя узами брака, то сделал бы это давным-давно.

– Спасибо вам за прямоту, – старый купец чуть не прослезился. – Вы благородный человек. Однако что мы будет делать сейчас, как выйдем из этого затруднительного положения?

Статский советник отвечал, что он что-нибудь придумает, а пока пусть Лизонька, а также все остальные в доме думают, что сватовство состоялось и Александр Лазаревич дал благословение на брак горячо любимой дочери. А он, Анохин, в ближайшее время что-нибудь изобретет…

Когда Елизавета вернулась обратно в гостиную с сердечными каплями, она увидела папеньку, который сидел в кресле с закрытыми глазами. Барышня замерла на пороге, глаза ее расширились от испуга, руки затряслись. Она бросилась перед отцом на колени, закричала:

– Папенька, папенька! Что с вами, что случилось, вы живы?

Отец открыл глаза, посмотрел на нее спокойно и ласково и проговорил:

– Все хорошо, дочка. Это просто небольшое волнение – от радости. Я благословляю вас – тебя и господина Анохина. Будьте счастливы, дети мои.

И снова закрыл глаза. Она повернулась к Загорскому, тот улыбнулся ей совершенно отеческой улыбкой.

– Мне кажется, Александру Лазаревичу нужно немного отдохнуть. Не будем ему мешать.

Она проводила статского советника до двери. Здесь они остановились, он наклонился, поцеловал ей руку.

– Да что вы делаете! – воспротивилась она.

Нестор Васильевич поднял брови: он позволил себе что-то неподобающее? Разумеется, отвечала она, позволил неподобающее, а подобающего не позволил. Они ведь теперь жених и невеста, им не руки друг другу следует целовать, а совершенно иначе себя вести. Как же это, иначе, удивился Загорский. А вот как!

Она решительно притянула его к себе и неумело прижалась губами к его губам. Какая-то молния полыхнула перед его глазами, он с трудом оторвался от барышни, сделал шаг назад. Лизонька глядел на него одновременно с тревогой и с вызовом. Что? Она сделала что-то не так? Да, она не умеет целоваться, но у нее же совсем нет опыта, Олег Петрович – первый и единственный мужчина в ее жизни…

Она смотрела на него так требовательно и одновременно с такой тревогой, что он только улыбнулся в ответ.

– Все замечательно, – сказал он негромко. – Все очень хорошо.

И наклонившись к ней, быстро поцеловал в щеку. Он почувствовал, как вспыхнуло и заалело маленькое ушко, даже, кажется, услышал, как быстро и гулко забилось ее сердце. Может быть, он сделал это напрасно, может быть, надо было просто поклониться и уйти? Но это, пожалуй, было бы слишком жестоко с его стороны, она бы потом терзалась и мучилась, думала бы, не оттолкнула ли она его от себя своей дерзостью, которую он мог посчитать распутством. Ребенка надо было успокоить – и он сделал все, что можно было сделать в этих обстоятельствах.

Выйдя на улицу, он глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. Можно было, конечно, взять извозчика, но дом Морозова, где ждали его Ника и Ганцзалин, совсем недалеко, в каком-нибудь получасе пешей ходьбы. Кроме того, сейчас ему просто требовалось пройтись и кое-что обдумать.

Загорский прикинул свой дальнейший путь и завернул в ближайший же переулок. Он не сомневался, что весть о его сватовстве и благословении Самохвалова достигнет ушей Оганезова и Дадиани очень скоро. Раздумывать, вероятно, они будут недолго и завтра или послезавтра попытаются убить статского советника. Тут, конечно, важно не спрятаться от убийц, а, напротив, поставить их в наиболее удобное положение. Чем раньше они решатся на преступление, тем проще будет их схватить. Впрочем, вряд ли это случится раньше чем завтра-послезавтра, а пока можно будет заняться Никой и Морозовым…

Загорскому почудилось, что за спиной его, словно бы из ниоткуда, возникла какая-то быстрая смутная тень. В таких случаях обычно нужно ускорять шаг и оборачиваться назад, чуть пригибаясь и разворачивая корпус, тем самым уходя с лини атаки. Однако волнения сегодняшнего утра и сравнительно благополучное их разрешение вывели статского советника из равновесия. Он почему-то не стал применять стандартных шпионских методов, а просто обернулся назад.

Однако, как ни быстро действовал Загорский, тень оказалась еще быстрее и встретила его прямым тяжелым ударом по голове.

«Кастет», – подумал статский советник, теряя сознание и погружаясь в прохладную тьму.

Глава четырнадцатая. О пользе чревовещания

В себя он пришел в каком-то темном сыром помещении, судя по всему – в подвале. Рот его был забит кляпом, руки и ноги онемели, словно пораженные параличом. Впрочем, дело было не в параличе, конечно, просто конечности статского советника какой-то добрый человек слишком туго перетянул веревками. Неприятно кружилась голова, видимо сотрясение мозга, немного ныла после удара челюсть. Оставалось надеяться, что челюсть не сломана, но, пока во рту был кляп, убедиться в этом было непросто.

Тут, конечно, любой знаток физиологии скажет, что определить, сломана челюсть или нет, достаточно просто. Сломанная челюсть болит гораздо сильнее, чем просто поврежденная или даже вывихнутая. Однако к Загорскому этот случай не относился. Многолетние занятия внутренними стилями китайского ушу привели к тому, что он почти не чувствовал боли – будь то обычная головная боль, боли внутренних органов или даже зубная боль. Обыватель бы, конечно, только обрадовался такому положению дел: что бы там ни случилось, а боль его беспокоить не будет. Но статский советник видел в этом и оборотную сторону.

Все дело в том, что боль редко существует сама по себе. Как правило, боль – это сигнал природы о том, что в организме что-то разладилось. Если у вас что-то заболело, это значит, надо срочно заняться своим здоровьем. Ну а если организм достиг такого состояния, что способен сам подавлять почти любую боль, к чему это может привести? Это может привести к тому, что возникшая в теле болезнь будет развиваться почти без видимых симптомов и дойдет до такой степени, что лечить ее будет уже поздно.

По счастью, здоровье у Загорского было несокрушимым, так что беспокоиться было пока не о чем. Единственное неудобство доставляли зубы – о том, что их пора лечить, можно было догадаться, только когда какой-нибудь из них обкалывался. Но эту проблему статский советник решил просто: каждые полгода для профилактики он посещал зубного врача, который внимательнейшим образом инспектировал его ротовую полость.

– Тебе бы тоже надо заняться тайцзи или багуа[10], – наставлял Нестор Васильевич Ганцзалина, – это очень полезно для здоровья.

Помощник только хмыкал в ответ: он еще не дряхлый старичок, чтобы переходить на тайцзи. А кроме того, он и так ничего не чувствует, его можно хоть оглоблей бить. И в доказательство обнажал свои жилистые, словно из древесных веток сплетенные, руки.

– Ничего не понимать – еще не значит ничего не чувствовать, – язвительно замечал Загорский. – Благородный муж не довольствуется имеющимся, он стремится расширить свои горизонты. Кроме того, мастер внутренних стилей переходит границу жизни и смерти без страха и боли.

Китаец отвечал на это, что он пока не собирается умирать. Да и вообще, смерти он не боится. Как говорил какой-то иностранный философ, кажется англичанин, пока есть я, нету смерти, а когда появляется смерть, меня уже нет.

Так или иначе, даже сильную боль статский советник ощущал весьма смутно, а потому иногда ему было сложно понять, насколько тяжелый урон нанесен его телу. Так примерно вышло и в этот раз.

Загорский огляделся по сторонам, однако в помещении было так темно, что толком разглядеть что-то было почти невозможно. Слышно было только, как капает вода из прохудившейся трубы.

Статский советник подумал, что находиться в таком сыром помещении долго совсем не интересно, можно ведь и ревматизм заполучить или какую-то столь же неприятную болезнь. Следовательно, нужно было предпринять некоторые шаги для освобождения.

Первым делом Загорский начал двигать пальцами на руках и ногах, чтобы восстановить в них кровообращение. Однако задача эта была непростой, потому что запястья и щиколотки по-прежнему были стянуты веревками, а руки при этом еще и опущены за спинку стула, на котором он сидел. Можно, конечно, раскачать стул и упасть на спину, но что делать дальше? Едва ли узлы развяжутся, а вот повредить связанные за спинкой стула руки вполне возможно.

Между нами говоря, в подошве у Загорского имелась острейшая плоская бритва, которой можно было бы разрезать любую веревку. Однако как достать эту бритву, если сам он привязан к стулу, а руки его связаны за спиной? Нет сомнений, что для обычного человека эта загадка представлялась бы совершенно нерешаемой, однако статский советник несколько отличался от обычного человека, причем не только умом, но и физическими возможностями. Кроме того, ему были известны некоторые фокусы, благодаря которым Гарри Гудини успешно освобождался от самых крепких пут. Просто американец пользовался этими фокусами, чтобы зарабатывать деньги, а Нестор Васильевич – для спасения жизни и выполнения наиболее сложных заданий.