АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 35)

Ника помотала головой. Ну, Бога ладно, с Богом-то она даже не знакома лично, а как могут отстранить Савву Тимофеевича?

Оказалось, очень просто. Никольская мануфактура – это ведь не его собственность, а матушки его, Марии Федоровны. Он там только директор, управляющий. Так что один щелчок пальцев – и нет могущественного Саввы Морозова, а есть вместо него простой безработный мануфактур-советник.

– И что же будет тогда? – по спине у нее поползли мурашки.

Он невесело пожал плечами. Да все то же и будет, только без мануфактуры. С голоду он, конечно, не помрет, но все-таки…

Но она все никак не могла взять в толк – как это так, отстранить его от дела? А главное, за что?

– Видишь ли, Ника, – заговорил Морозов, аккуратно подбирая слова, – все дело в том, что я – сумасшедший.

Ника аж подпрыгнула при таком заявлении – какой еще сумасшедший? Да она за всю свою жизнь людей с такими ясными мозгами, считай, только несколько раз встречала, все – воры да шаромыжники с Хитрова рынка. А он говорит – сумасшедший!

Савва Тимофеевич в ответ только невесело улыбнулся. Что ж, раз по уму своему поднялся он аж до хитровских воров, выходит, не зря жизнь прожил.

Но Ника на его сарказм внимания не обратила, мысль ее работала лихорадочно. Это заговор, не иначе. Враги хотят ослабить хозяина, а там уже и расправиться с ним по-тихому.

– Наверняка, – согласился Морозов. – Одно непонятно, что теперь делать?

И так на нее взглянул, как будто надеялся, что она и в самом деле знает, как поступить.

– А вы не давайтесь, – посоветовала Ника. – Упритесь рогом и с места не сходите.

– Да я бы уперся, но это все, видишь, без моего согласия хотят провернуть…

Она посмотрела в печальные морозовские глаза, и сердце у нее закипело. Нет, так дело не пойдет! Мы этим гадам крылышки-то подрежем. Перво-наперво надо Загорскому телефонировать. А если трубку не возьмет, телеграмму отправить…

Солнце палило в окна ослепительно, уже почти по-летнему. Загорский и Ганцзалин в гостиной заканчивали утренний туалет. Статский советник завязывал галстук, а Ганцзалин придирчиво разглядывал в зеркале беззаконный прыщик, вскочивший у него на физиономии в углублении между носом и щекой. Прыщик, пока маленький и почти бесцветный, обещал вскорости вырасти в солидную дулю.

– Возьми мой лосьон, – сказал Нестор Васильевич, которому в стоящее перед ним зеркало видны были все манипуляции помощника. – А вообще говоря, умываться надо и вечером тоже, а не только по утрам. И пользоваться при этом не любым мылом, а специальными средствами, которыми нас щедро снабжает косметическая промышленность.

Ганцзалин легкомысленно махнул рукой: китайская медицина считает мытье чрезвычайно вредной иностранной привычкой, от которой запросто можно заболеть. Нет, конечно, бани могут быть полезны, и обтирания теплым влажным полотенцем тоже хороши, но все эти беспорядочные души и умывания, к которым так пристрастились европейцы, – это все прямой путь в могилу.

– Ты полагаешь, что неумытая физиономия сделает тебя бессмертным? – осведомился статский советник.

Китаец отвечал, что, может, и не сделает, но, безусловно, сильно укрепит его здоровье. Нестор Васильевич пожал плечами: на его взгляд, Ганцзалину просто лень было умываться, вот он и придумывал разные теории о вреде мытья. Помощник заметил, что это не он придумал, а великий китайский народ. Следовательно, лень было умываться не ему лично, а величайшей в мире нации. А коли так, в этом, несомненно, заключена особая мудрость, которую другим народам и нациям еще только предстоит постичь.

Загорский ничего не ответил на этот демагогический выпад. Однако Ганцзалин никак не хотел угомониться. Придирчиво глядя на хозяина, он заявил, что тот слишком много времени тратит на бритье. Если бы отказаться от этого бессмысленного занятия, можно было бы сэкономить массу времени.

– Вот и видно, что у тебя никогда не росла борода, – отвечал ему хозяин. – На самом деле растительность на лице требует тщательного постоянного ухода, в противном случае она может превратиться просто в волосяные джунгли, где такие заведутся звери, что их ни одно ружье не возьмет.

Но Ганцзалин все равно полагал, что от бороды больше пользы, чем от бритой физиономии.

– Если бы у вас росла борода, вы могли бы прикинуться Карлом Марксом, проникнуть в логово большевиков и всех их арестовать.

Статский советник усмехнулся: у Маркса не борода была главным, а изощренный и весьма злонамеренный ум, который произвел на свет весьма соблазнительную для пролетариев теорию о том, что все на свете, начиная со средств производства, должно принадлежать им.

– А вы считаете, что не должно?

Загорский считал, что пролетарии, как, впрочем, и все другие люди, обязаны работать и получать за свой труд достойное вознаграждение. Средства же производства должны принадлежать организаторам производства, будь то частные лица или государство. Если же каждый пролетарий захватит себе в собственность по станку, исчезнет организованная работа и стратегическое планирование. Промышленное же производство в таком случае просто развалится или обратится в кустарные ремесла.

– Я полагаю, что социальная справедливость вполне достижима без отъема чужой собственности и тем паче без революции, – говорил Нестор Васильевич. – Нужно просто принять верные законы и обеспечить такое положение дел, при котором бы они работали…

Однако развить свои социальные теории Загорскому на сей раз не удалось – в дверь позвонили. Ганцзалин пошел открывать. На пороге стоял конопатый парнишка-рассыльный.

– Господину Загорскому телеграмма, – сказал он.

Китаец принял телеграмму и молча захлопнул дверь у остолбеневшего рассыльного перед носом. Покрутил послание в руках и отправился обратно в гостиную.

– Телеграмма, – коротко сообщил он хозяину.

– Чаевых ты, как обычно, не дал? – с упреком осведомился Нестор Васильевич.

– Чаевые – это глупости, – сварливо отвечал помощник. – В Китае чаевых не дают. Подачки унижают человека.

Загорский отвечал, что человека унижают не подачки, а нужда и бедность. Общество все пронизано связями, горизонтальными и вертикальными, и само существование его зависит от работы этих связей. Они с Ганцзалином, конечно, не принадлежат ни к родовой аристократии, ни к купцам-миллионерам. Однако жизнь их достаточно устойчива и даже избыточна, никаких материальных трудностей они не испытывают. И раз так, стоит подумать о тех, кому не так повезло, о тех, кто делает тяжелую работу и при этом получает за нее совсем небольшие деньги. Делиться с ними избытком своих доходов – это вполне гуманно и даже благородно. В этом случае люди из бедного сословия не будут испытывать слишком острой нужды и отчаяния от того, что они обездолены, не будет бунтов и революций.

Ганцзалин покачал головой. На его взгляд, революции не зависели от благосостояния бунтующих. Есть люди, которые, даже умирая от голода, бунтовать не станут. А есть такие, которым все поднесли на блюдечке, а они все равно недовольны и бросаются на всех вокруг, словно голодные духи.

– Хватит разговоров, – перебил его хозяин, – прочитай лучше телеграмму.

Текст телеграммы звучал загадочно: «Тетушка заболела. Нужен врачебный консилиум». Впрочем, загадочной она могла показаться только человеку непосвященному. Это был шифр, которым пользовались Загорский и Ника для срочных сообщений. Суть этой телеграммы состояла в том, что у Ники возникли непредвиденные сложности и ей нужна помощь.

Нестор Васильевич посмотрел на часы, покачал головой. До визита в дом Елизаветы встретиться с Никой он никак не успевает. Можно поехать после, но что, если его агенту нужна срочная помощь?

– Поступим вот как, – решил он. – Я поеду к Самохваловой, а ты отправишься к дому Морозова. Постарайся незаметно вызвать Веронику на улицу – не нужно, чтобы Савва Тимофеевич знал, что у него дома живет наш агент. Переговори с ней, узнай, что там стряслось. Если нужна будет срочная помощь или защита, вмешайся, если нет, постарайтесь дождаться меня.

Китаец нахмурился. Он не оставит хозяина одного: что, если на него попытается напасть Оганезов? Статский советник пожал плечами – уж с одним-то Оганезовым он как-нибудь справится. К тому же вряд ли тот решится напасть на него посреди бела дня. А теперь самое время нанести грим, чтобы он был похож не на статского советника Загорского, с которым барышня Самохвалова даже не знакома, а на страстного воздыхателя и рыцаря без страха и упрека Олега Анохина…

Спустя час он уже стучался в двери самохваловского дома. Дверь ему открыл лакей, однако за его спиной маячила возбужденная мордашка Елизаветы. Увидев Загорского, она осветилась таким радостным сиянием, что Нестору Васильевичу опять стало ужасно совестно. Однако он отогнал от себя пустые угрызения, отвечал барышне лучезарнейшей из улыбок и, войдя в дом, церемонно поцеловал ей руку, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело слишком интимно.

– Идемте, – сказала она, – я познакомлю вас с родителями.

И держа за руку, увлекла его за собой. Поспевая за окрыленной барышней, Загорский пытался вспомнить, когда в последний раз бывал он в столь двусмысленной ситуации, – и не мог. Были положения неудобные, неприятные, наконец, просто опасные для жизни, но от столь двусмысленной берег его Бог. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. И даже на статского советника тоже.