АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 34)
Именно предателя и предстояло найти сейчас Нике. Для этого она планировала вплотную заняться всеми живущими в доме людьми – в первую очередь, разумеется, прислугой. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Бог в этот раз расположил таким образом, что для начала занялись самой Никой.
Как-то, исполнив одно небольшое дело, возвращалась она в кабинет Морозова. И тут на полпути ее перехватила Дуняша. Заступила ей дорогу, уперла руки в боки, засияла розовым румянцем на круглых щеках – не человек, а какая-то матрешка.
– Стой, – сказала, – Никанорушка, думаешь, от меня так просто уйти?
Ника поглядела на нее с ненавистью.
– Чего тебе? – буркнула.
Горничная прищурилась, круглое лицо ее сделалось каким-то острым, повсюду выступили углы.
– Все про тебя знаю… – прошипела змеиным шипом.
Ника вздрогнула – только этого не хватало! Она была уверена, что Морозов и Зинаида Григорьевна ее тайну не выдадут, да и кому ее выдавать – самим себе? А вот если в тайну проникла горничная с языком без костей – считай, конец операции.
Заметив ее волнение, горничная радостно ухмыльнулась: знаю, о чем вы там с хозяйкой говорили, что планировали да что обсуждали.
– Если хочешь, Никанорушка, чтобы я молчала да ничего Савве Тимофеевичу не сказала, плати!
Ника поглядела на нее изумленно: так вот ради чего весь огород! Проклятая девка шантажировать ее хочет! Но чем же, интересно? Если она знает, что Ника – барышня, почему же по-прежнему зовет Никанором? Видно, не знает она ничего, да и не догадывается, скорее всего. Однако это Нике на руку, пусть думает, что напугала.
Ника понуро вытащила из кармана ассигнацию, дрожащей рукой протянула горничной: больше нет. Глаза у той алчно полыхнули, она схватила деньги, спрятала за лиф. Ника пыталась было обойти Дуняшу, но та остановила ее. Погоди, сказала, этого мало будет.
– Чего ж тебе еще? – нарочито грубо, по-мальчишески, спросила Ника.
– Этого мало, – повторила Дуняша, растянув пухлый рот в улыбке. – Ты сколько жалованья получаешь?
– Сколько ни получаю, все мои, – отвечала Ника.
– Не дерзи, скопец! – нахмурилась горничная. – Отвечай, сколько получаешь: двадцать рублей, тридцать?
При слове «скопец» на сердце у Ники отлегло. Не знает, не знает, ликовала она!
– Ну, двадцать, – пробурчала Ника.
Дуняша погрозила ей пальцем: врешь, гаденыш! Я же тебя насквозь вижу. Тридцать ты получаешь, не меньше. А раз так, будешь платить мне каждый месяц ровно половину.
– Да за что половину-то?! – взвилась Ника.
Уголок рта у Дуняши дернулся (ловчее всех себя считает, стерва, подумала Ника!).
– А вот если откажешься и платить не будешь, – растягивая гласные, почти лениво заговорила горничная, – так я весь ваш с хозяйкой заговор Савве Тимофеевичу-то и открою…
Тут справа от них раздался густой голос Тихона.
– Заговор? Это вы о каком заговоре толкуете?
Ника повернула голову налево. Она краем глаза еще минуту назад уловила, что неподалеку стоит Тихон, прислушивается к их разговору, но решила вида не подавать: пусть-ка Дуняша покажет себя во всей красе.
– Какой заговор, говорю? – дворецкий грозно шагнул к ним.
– Ой, дядя Тихон, что вы, ни о каком заговоре мы не толкуем, – всполошилась горничная, – это мы так, лясы точим с Никанорушкой, то да се.
Тихон медленно переводил взгляд с Ники на Дуняшу и обратно. Потом кивнул Дуняше: отойдем. Ника злорадно смотрела, как Тихон уводит горничную за угол: так тебе и надо, жадная дрянь, впредь не будешь покушаться на чужое добро, не будешь людей запугивать!
Ника прислушалась: из-за угла донеслось до нее погромыхивание тихоновского баса и тонкий, как бы крысиный, писк Дуняши. Бас давил, угрожал, настаивал, а крыса все повизгивала, все норовила из-под него выскользнуть. Эх, жалко, слов не слышно. А впрочем, почему бы поближе не подойти?
Ника оглянулась по сторонам и тихохонько двинулась вперед. Шла она осторожно, как индеец в прериях, которому нужно беречь свой скальп и от бледнолицых завоевателей, и от воинов враждебного племени. Однако тут ждало ее разочарование: разговор кончился раньше, чем она подобралась на нужное расстояние. Из-за угла, к которому она направлялась, вышел один только дворецкий. Ника тут же сделала невинный вид, вроде как она просто так тут гуляет. Тихон, конечно, понял, чего и зачем она тут прогуливается, но лишь поманил ее пальцем к себе. Ника послушно подошла поближе.
Тихон вытащил из кармана десятирублевую ассигнацию и показал Нике: твоя? Она кивнула – моя.
– А за что получила? – осведомился дворецкий.
– За верную службу, – отвечала девушка, глядя на него бесстыжими глазами мальчишки-лакея.
Он погрозил ей пальцем, потом протянул деньги – забирай. Она схватила их быстрой лапкой, как обезьяна в зоопарке хватает банан у служителя.
– Больше Дунька тебя не обидит, – заявил Тихон, оглаживая бороду. – Если будет чего, сразу мне говори…
– Спасибочки, дядя Тихон, – закланялась Ника, но он только отмахнулся.
– Но если вдруг узнаю, что на самом деле какие-то заговоры против Саввы Тимофеевича плетешь – лучше тебе на свет не родиться, – голос его загромыхал грозовыми нотами.
Она заморгала ресницами – какие такие заговоры, о чем вы, дяденька Тихон, но он опять остановил ее одним движением бровей.
– Парень ты хороший, – продолжал он хмуро, – но будешь козни строить – никто тебя не спасет, даже сама Зинаида Григорьевна. Понятно тебе это или как?
Нике очень хотелось сказать «или как», но момент был неподходящий для шуток, и она только покорно кивнула. Тихон неожиданно подмигнул ей и пошел прочь. Пошла и она восвояси.
Савва Тимофеевич был на месте, в кабинете, сидел за столом, изучал бухгалтерские отчеты. В последнее время он гораздо реже выходил из дома и никогда теперь – один. А Нике это было и спокойнее: все-таки в доме от убийц сподручнее защищаться. Тут и двери закрытые, и Тихон, который одним ударом слона с ног свалит, и вся остальная прислуга, а главное, жена, Зинаида Григорьевна. Если ей под горячую руку какой разбойник попадется, то за жизнь такого разбойника она, Ника, не даст и ломаного гроша.
Впрочем, нет. Главная в обороне теперь не Морозова, а она, Ника Шульц. Именно она первая и последняя линия обороны, потому что только она знает твердо, что Савву Тимофеевича должны убить. Жалко вот, не догадывается, кто и когда именно. Но если бы знать, где упадешь, соломки бы подстелил.
– Ты где это ходила? – не отрываясь от гроссбухов, спросил Морозов.
Вошла она неслышно, как по воздуху, а он все равно почуял. Может, у него на спине глаза имеются? Или просто слух, как у лисицы…
– Так ты где ходила-бродила? – повторил Савва Тимофеевич.
– По нашим ребячьим делам, – отвечала она уклончиво.
Он повернулся к ней от стола, снял очки, посмотрел внимательно: по каким таким делам? Она посмотрела на него, и сердце у нее неожиданно сжалось. Устал он в последнее время, очень устал. Незачем ему знать, где и зачем она ходила, только обременять без толку…
– Горничная Дуняша соблазнить меня пыталась, – отвечала.
Он усмехнулся: и как, успешно?
– Нет, – отвечала она, – не вышло ничего. Мне горничные не нравятся, я купцами первой гильдии интересуюсь. Платонически.
Савва Тимофеевич засмеялся и снова вернулся к работе. С тех пор как Морозов узнал, что она девушка, отношения их, как ни странно, сделались проще и доверительнее. Вот и сейчас она не смущаясь заглянула из-за его плеча в гроссбух: что это у вас тут творится?
– У нас тут творится русский бунт, бессмысленный и беспощадный, – отвечал мануфактур-советник. – Некоторые называют его революцией, но дела это не меняет. Во время бунта, друг мой Ника, страдают все слои населения – от самих бунтующих до первого эксплуататора.
Девушка поглядела на него прищурясь: первый эксплуататор – это вы, что ли, Савва Тимофеевич?
– Может, и хотел бы, да руки коротки, – покачал головой Морозов. – Покуда первым эксплуататором у нас считается Его Императорское Величество Николай Второй. Потом идут всякие его родственники и знакомые, крупные чиновники и так далее. А я, пожалуй, где-нибудь в конце третьего десятка нахожусь – да и то для меня высоко будет. Но тоже от бунта страдаю – продажи моей мануфактуры падают, прибыли снижаются.
– Скоро, поди, на паперть выйдете? – язвительно осведомилась Ника.
– Ну, не до такой степени, конечно, – улыбнулся Савва Тимофеевич. – А впрочем, чего только не бывает в жизни.
Улыбка, однако, вышла у него такой печальной, что Ника не выдержала и спросила, о чем это он так грустит?
Морозов сначала просто отмахнулся, но она настаивала. Все ж таки она обязана была беречь его жизнь, а для этого надо знать все, что с ним происходит. Этого она, конечно, не сказала, но Савва Тимофеевич, кажется, и сам почувствовал, что вопросы ее настойчивые не просто так, что есть в них свой смысл и сочувствие.
– Ладно, – проговорил он наконец, – скажу. Но только ты – никому.
Оказалось, хозяина собрались отстранить от Никольской мануфактуры.
Ника даже опешила от таких слов: как то есть отстранить? Савву Тимофеевича от Никольской мануфактуры отстранить – это все равно что Бога отстранить от мироздания.
– Так оно и было, между прочим, – заметил Морозов. – Знаешь ведь, кого князем мира сего зовут? Не Бога, а обезьяну его, Люцифера, Сатану. Получается, что Бога отстранили от управления миром, а на место его встал дьявол.