АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 31)

Гладко зачесанные волосы, выглядывающие у нее из-под шляпки, были какого-то неопределенного цвета, который редко встречается в природе, во всяком случае у людей. Если все-таки непременно надо было бы определить их цвет, лучше всего, вероятно, подошло бы слово «мышиный». Нечто мышиное проскальзывало и во всем облике девицы – дорогое, но как-то криво сидевшее пальто, нервные костлявые руки, острые скулы, тонкий, нервно подергивающийся рот, остренькие зубы, которые выглядывали изо рта, когда она говорила или смеялась, коротенький, чуть скошенный подбородок. Мышиной была даже золотого отлива сумочка, которая в руках любой другой барышни, без сомнения, смотрелась бы как модная парижская вещь, каковой она и являлась в действительности. Однако бывают люди, природа которых накладывает отпечаток на все предметы, которые их окружают или которыми они пользуются, и предметы, увы, от этого совсем не выигрывают.

Изо всего облика барышни выгодно выделялись только глаза – глубокие, неподвижные, словно бы устремленные в себя. Время от времени они вспыхивали загадочным и каким-то почти болезненным огнем. Освещенное этим огнем, лицо девушки делалось интересным, почти выразительным, однако огонь скоро погасал, и она опять застывала в мышиной своей незначительности.

На скамейке подле барышни сидела компаньонка – корпулентная мадам лет сорока, повадкой и выражением лица напоминавшая профессионального циркового борца тяжелого веса. Эта дальняя родственница Ивана Поддубного не вязала и не шила, как принято среди компаньонок, но лишь окидывала проходящих мимо мужчин тяжелым и недоброжелательным взглядом. Вместе эта пара являла собой торжество феминистической идеи, которая в крайнем своем воплощении говорит, что женщины вполне могут обойтись и без мужчин, у которых на одно достоинство – с десяток недостатков.

Однако, как бы сурова и зорка ни была компаньонка, главную опасность она все-таки проглядела. Опасность эта, как ни странно, исходила не от молодых франтов или любителей клубнички почтенного возраста, а от какого-то странного человека в серо-зеленом костюме. Костюм был легким не по сезону, однако отлично маскировал своего хозяина на фоне молодой листвы. На голове у подозрительного субъекта имелось зеленое же кепи, так ловко надвинутое козырьком на глаза, что разглядеть из-под него лицо было никак невозможно.

Субъект этот, проходя мимо скамейки с двумя вышеописанными дамами, неожиданно остановился напротив барышни и, зачем-то коснувшись кепи рукой, осведомился грубоватым голосом:

– Пардон, мадемуазель, где здесь уборная?

Глаза мышиной барышни вспыхнули непониманием, руки, державшие сумочку, ослабли. Оказалось, именно это и было нужно наглому гаеру. Он схватил сумочку, вырвал ее из рук барышни и метнулся прочь. На миг почудилось, что с сумочкой придется распрощаться, однако сидевшая рядом компаньонка быстро и очень ловко поставила вору подножку. Похититель споткнулся и с бранью полетел носом в землю, но трофей свой, однако, из рук не выпустил.

Корпулентная мадам, которая, похоже, была не так компаньонкой барышни, как ее телохранительницей, с неожиданной резвостью вскочила со скамьи и, словно дикий зверь, прыгнула на грабителя, который начал уже было подниматься с земли. В падении она сбила с него кепи, и всеобщему обозрению открылась неестественно белая косоглазая физиономия с чрезвычайно неприятным выражением на ней. Упав на вора, мадам придавила его с поистине слоновьей силой, казалось, что под ее внушительным весом хрустнули его кости.

– Полиция, – закричала она необыкновенно громко, – городовой!

Публика вокруг зааплодировала. Однако быстро выяснилось, что победу праздновать было рано. Грабитель каким-то образом извернулся под телохранительницей так, что он оказался сверху, а она – под ним на земле. Жулик дернул за сумку, которой успела завладеть дама, но та держала ее крайне крепко. Тогда правой рукой он сдавил ей запястье в районе пульса, а левой легко выдернул сумочку из обмякшей руки.

Впрочем, соперница его оказалась тоже не лыком шита. Она перехватила правую руку врага и со всего маху впилась в нее зубами. Грабитель взревел и левой рукой вцепился даме прямо в горло. Опытный охотник скажет вам, что после такого приема любая почти собака непременно ослабила бы хватку. Однако дама по-прежнему держала вора зубами за руку, вгрызшись в нее, словно бульдог. Ясно было, что держать его она будет, даже если ее задушить до смерти – как, собственно, и поступают все уважающие себя бульдоги.

Поняв это, косоглазый отпустил горло противницы и несильно, но точно ударил ее в челюсть. Со стороны можно было решить, что кулак его прошел по касательной, однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы оглушить даму. Голова ее мотнулась, как у тряпичной куклы, и она наконец лишилась чувств, напомнив окружившим побоище зевакам, что женщина не напрасно зовется слабым полом.

– Что вы наделали?! – в ужасе закричала мышиная барышня. – Ангелина!

Грабитель, не вступая в пререкания, ловко вскочил с поверженной телохранительницы, подхватил сумочку и бросился наутек. Никто из немногочисленных свидетелей преступления даже не попытался преградить ему путь – уж больно свирепо глядела его косоглазая, бледная как смерть физиономия.

Но тут, однако, откуда-то из кустов на дорожку, по которой бежал грабитель, выступил высокий смуглый горбоносый брюнет с небольшими усиками. Он с такой непреклонностью схватил убегающего железной рукой, что тот по инерции один раз прокрутился вокруг него и только потом встал на месте как вкопанный.

Впрочем, без дела он стоял совсем недолго. После секундной паузы, почти не замахиваясь, вор ударил брюнета свободной рукой в живот. Тот мгновенным, почти неуловимым движением отбил удар и, в свою очередь, двинул косоглазому кулаком прямо в физиономию. Грабитель поднял руку, защищаясь, но уронил сумочку на дорожку. Брюнет сделал быстрый шаг вперед, оттесняя врага. Тот с яростью лягнул брюнета в живот, но тот как-то странно вильнул в сторону и удар прошел мимо.

Видя, что противник ему не по зубам, косоглазый отпрыгнул вбок и спустя мгновение скрылся в кустах. Брюнет же, подобрав сумочку, направился прямым ходом к барышне. Та в необыкновенном волнении уже поднималась со скамейки ему навстречу.

– Сударыня, это, кажется, ваше? – спросил брюнет, протягивая барышне золотую сумочку.

Та молчала и только глядела на него восхищенным взглядом…

– Барышни падки на героев, – объяснял Ганцзалин, размазывая по физиономии белый грим, который, по его мысли, должен был замаскировать его китайское происхождение и сделать неузнаваемым для всего мира. – Как только вы изобьете меня до полусмерти, она немедленно отдаст вам свое сердце и все, что к нему прилагается.

– Не говори глупостей, – морщился Загорский, глядя в зеркало на незнакомую загорелую физиономию, – не буду я бить тебя до полусмерти. Ты, может, и заслужил такое обращение, но я совершенно не желаю фраппировать публику, не говоря уже о самой мадемуазель Самохваловой.

Помощник заметил, что у него, кажется, горбинка на носу поехала – надо поправить.

– Вообще говоря, я совершенно не понимаю, зачем нужна эта чертова горбинка? – Нестор Васильевич был явно раздражен: попавшая в него пуля, очевидно, задела некоторые нервные центры и, хотя повязку с руки он уже снял, рана до сих пор его сильно беспокоила.

– Горбинка нужна по двум причинам, – отвечал китаец с охотой. – Первая – из-за нее вас родная мать не узнает. А это совершенно необходимо, учитывая, что вас видели и Оганезов, и Дадиани…

– А вторая причина? – саркастически осведомился статский советник, напяливая на свои несколько поседевшие волосы парик, черный, как вороново крыло.

– Вторая причина в том, что барышне Самохваловой нравятся кавказцы. С горбинкой на носу, с усами и в загорелом виде вы гораздо больше похожи на армянца или грузинца.

Нестор Васильевич заметил, что не следует называть армян и грузин армянцами и грузинцами. Это устарелая манера, сейчас обычно говорят армяне и грузины. На это помощник отвечал, что русский язык очень трудный, причем трудности его совершенно бессмысленные. Говорят же китайцы, японцы, немцы – так почему же не говорить армянцы, грузинцы и, например, еврейцы?

Статский советник отвечал, что раньше так и говорили. Однако в русском языке есть, с одной стороны, разные модели словообразования, с другой – традиция, которая, правда, подвержена изменениям. Человек цивилизованный следует всеобщей традиции, а дикая обезьяна выдумывает свою собственную.

– В таком случае помощником у вас работает дикая и к тому же совершенно белая обезьяна, – проговорил Ганцзалин, любуясь на себя в зеркале. – Я похож на какого-то вампира.

– Да, ты ужасен, – согласился Загорский. – На твоем фоне я много выигрываю в красоте. И пожалуй, имею все шансы завоевать сердце барышни Самохваловой. Хотя, признаюсь тебе, друг Ганцзалин, вся эта затея мне совершенно не по душе. Что, если она влюбится в меня по-настоящему?

Китаец отвечал, что непременно влюбится – куда же ей деваться? Если бы он был женщиной, он бы обязательно влюбился в такого красивого армяна, которым стал сейчас Загорский.

– Не армяна – армянина, – поправил его статский советник.