АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 30)

О чем это она, гадала Ника, и что на такое ответить можно? Это уж вроде как получается, в осуждение сказано. А ну как в тон не попадешь, разгневается Морозова, начнет громы и молнии метать. Меньше всего сейчас Нике хотелось разозлить хозяйку и попасть под стрелы ее ярости.

Так и не решив, что говорить, она только поклонилась слегка: дескать, все, что скажете, все верно. Зинаида Григорьевна слегка кивнула – дескать, сама знаю, что верно. И тут же новый вопрос задала.

– А скажи-ка мне, Никанор, сколько лет тебе?

Ника отвечала, что четырнадцать.

– По нашим старообрядческим порядкам взрослый уже парень, – то ли с одобрением, то ли, напротив, с осуждением заметила хозяйка. – Поди, по ночам уже девки снятся?

Ника только сглотнула и криво улыбнулась: к чему это разговор такой странный?

– Так снятся девки или нет? – повысила голос Морозова, и какая-то стальная злоба почудилась девчонке в ее голосе.

– С-снятся, – с трудом выдавила из себя Ника. Потом спохватилась, ухмыльнулась скабрезно и лихо отвечала: – Снятся, Зинаида Григорьевна, куда ж без этого?

– Это хорошо, – кивнула та. – А ну-ка, подойди ко мне поближе.

С непонятно откуда взявшимся ужасом Ника сделала шаг вперед.

– Еще ближе, – потребовала Морозова.

Она еще шагнула и стояла теперь в каких-то двух шагах от хозяйки. Та глядела на нее прищурясь.

– Ну, – сказала вдруг, – а я-то тебе нравлюсь?

Ника аж вздрогнула: меньше всего могла она ждать такого вопроса. Не веря себе, глядела на Морозову: в каких смыслах, извиняюсь? Во всех смыслах, отвечала та, и как хозяйка, и как женщина? У Ники от страха даже во рту пересохло.

– Что? – усмехнулась Морозова. – Боишься?

Боюсь, призналась Ника, страсть как боюсь. А чего боишься, не унималась Зинаида Григорьевна, Саввы, небось? Само собой, барина он, Никанор, боится. Как же можно ему такие речи разговаривать и даже слушать такое? Да его Савва Тимофеевич по земле размажет, в блин раскатает, на тот свет отправит первым же поездом.

– Ну а, скажем, не было бы рядом Саввы Тимофеевича, была бы я свободная женщина – могла бы я тебе понравиться?

Ника снова сглотнула. Категорически не нравилась ей сейчас ни Зинаида Григорьевна, ни дикий этот разговор. Что значит – не было бы Саввы Тимофеевича? А куда бы он делся?

– Вы меня извиняйте, хозяйка, – забормотала Ника, – человек я глупой, ваших умных речей и намеков понимать не могу. Если разрешите, пойду к Савве Тимофеевичу, он уж меня, поди, ждет, дел у нас сегодня много…

Но этот финт ушами у нее не вышел. Морозова, не скрываясь уже, сверкнула на Нику глазами, как тигрица.

– Какие это у тебя дела? В постель, как обычно, хочешь его затащить?

Мир перевернулся в глазах Ники, ухнул, крякнул и, словно медведь, повалился на нее и придавил к земле всей своей смрадной, страшной тушей. Ужас обволок девушку, погасил свет в глазах, забил горло черным дымом. Как сквозь сон слушала она слова хозяйки, металлический ее, чеканный голос выплевывал эти слова, как станок на заводе выплевывает твердые железные болванки.

– Знаю, что ты девка, – слова-болванки били в Нику, прямо в лоб, прожигали череп, вертелись в мозгу, как гранаты, перед тем как взорваться. – Знаю, что соблазнила мужа… Разорвать бы тебя на части, к телеге привязать…

Из речей хозяйкиных стало ясно, что Морозова почти сразу, как увидела Никанора, поняла, что дело тут нечисто. Некоторое время незаметно наблюдала за ним, чтобы утвердиться в своих подозрениях. Даже горничную свою, Дуняшу, подослала – поглядеть, как будет мальчишка на ее прелести реагировать. Мальчишка оказался крепок, как кремень, – хоть десять Дуняш перед ним разложи, бровью не поведет. Тогда хозяйка велела горничной пойти на решительный штурм. Однако ловкий Никанор и тут вывернулся, заявил, что он скопец. В эту версию Морозова совсем было поверила, потому что она многое объясняла в Никаноре – и высокий его голос, и некоторую женственность повадок, да и, что ни говори, хотелось ей в это поверить. Но все же полностью успокоиться не могла.

И когда в дом явился доктор Селивановский – осмотреть захворавшего камердинера, – она не выдержала, подстерегла врача. Пораженный проницательностью Зинаиды Григорьевны, тот долго отнекиваться не стал и признал, что осмотренный им Никанор на самом деле является девкой. Правда, на душе у нее на недолгое время полегчало: Морозов и сам не знал, что камердинер у него женского пола, только в мужское переодет.

Тут же она решила выгнать эту змею малолетнюю с треском. Но сделала ошибку, пошла напрямик. Выдумала какой-то несущественный повод и попросила мужа уволить Никанора. И тут Савва встал неожиданно твердо. Парень, сказал, мне жизнь спас, а я его на улицу выброшу? Нет, нет и нет.

Некоторое время она еще терзалась неизвестностью, гадая, откуда в муже такая твердость. Но очень скоро стало ясно, что змея Никанор…

– Как, кстати, твое настоящее имя? – перебила Морозова сама себя.

– Ника, – еле слышно проговорила девушка, сгорая от стыда и не смея поднять глаза на хозяйку.

– Ишь ты, как греческую богиню победы, – фыркнула Зинаида Григорьевна и продолжала.

Да, так вот, стало ясно, что змея Ника добилась-таки своего, и Савва попал в ее сети…

Тут наконец Ника немного пришла в себя и, собрав все силы, пискнула решительно:

– Не было у нас ничего!

Зинаида Григорьевна осеклась на полуслове и поглядела на Нику. Чего именно не было?

– Ничего не было, – храбро повторила Ника.

– Хочешь сказать, он до сих пор не знает, что ты девка? – прищурилась хозяйка.

– Нет, – покачала Ника головой, – этого не скажу, знает. Но все равно, даже и пальцем меня тронуть не пытался. Девушка я. Невинная. А если не верите, пусть ваш доктор меня осмотрит. Даю свое согласие.

Некоторое время Морозова с сомнением разглядывала барышню. Но, видимо, в лице Никином такая выразилась убежденность и искренность, что хозяйка заколебалась. Подумав, хмуро заметила, что при необходимости и доктора привлечет. Вот только вопрос, если Ника хозяина как женщина не интересует, что же он ее в доме до сих пор держит, почему не выгнал, когда узнал, кто она?

– Нельзя мне обратно на Хитровку, – отвечала Ника. – Я Шило предала. Убьют меня там. А идти мне больше некуда. Вот я и попросила Савву Тимофеевича не гнать меня из дому.

Хозяйка хмыкнула. Подошла к ней, взяла обеими руками за голову.

– Гляди в глаза, – сказала. – Гляди, не отводи взгляда!

Взгляд хозяйкин – тяжелый, подозрительный – Ника выдержала.

– Похоже, не врешь, – сказала Зинаида Григорьевна. – Похоже, правду говоришь.

Отошла, села в кресло, задумалась. Постепенно злые морщины на лице ее разгладились, она смотрела теперь куда спокойнее и казалась почти довольной. Наконец перевела взгляд на Нику, усмехнулась.

– Каких только чудес на свете не бывает, – сказала она задумчиво, – каких только чудес…

Подумав еще немного, Морозова приняла парадоксальное, но, наверное, единственно возможное в этих обстоятельствах решение: оставить все как есть.

– У Саввы Тимофеевича, – объяснила она Нике, – обостренное чувство долга. Если он знает, что ты ему жизнь спасла, так он лучше вдребезги разобьется, а тебя не выдаст. Ну, может, оно и к лучшему. Если ты девка честная, так опасности от тебя никакой не будет, только польза. Но если вздумаешь соблазнить его…

– Да не вздумаю я! – горячо воскликнула Ника. – Я в другого влюбленная.

– Ишь ты, – засмеялась Зинаида, – в другого. И кто же этот другой? Шаромыжник молодой с Хитрова рынка?

– Примерно так, – потупилась Ника. – Только он об этом пока даже не знает…

И это была чистая правда – не про шаромыжника, конечно, а про то, что предмет Никиной любви ничего об этой любви не знал и даже, вероятно, не догадывался. Что же касается того, кто именно был этим предметом, то тут, конечно, не могло быть с ее стороны никакой откровенности. Хороша бы она была, сказав Морозовой, что влюблена в статского советника Загорского! Да ее после такого следовало бы в желтый дом упечь…

К счастью, хозяйка в детали входить не стала, а на радостях, что все так хорошо разъяснилось, подарила Нике десятирублевую ассигнацию. Но, правда, отпуская восвояси, строгое лицо все-таки сделала и пальцем погрозила, как бы предупреждая. Но даже и это было лишним, потому что Ника не стала бы соблазнять Морозова, даже если бы и захотела. Ей даже и подумать было страшно, что она может стать между Морозовым и его женой, как какая-нибудь, не к ночи будь помянута, актерка Желябужская.

Глава двенадцатая. Девичье сердце

В парке в Сокольниках было сравнительно немноголюдно, хотя, пожалуй, сегодня был первый по-настоящему весенний день – теплый и солнечный. Свернувшиеся, словно раковины, почки уже сменились зелеными глянцевыми листочками, которые трепетали под каждым дуновением темпераментного и порывистого, как какой-нибудь кавказский князь, юго-восточного ветра.

Степенные московские жители парами и поодиночке фланировали по аллеям, наслаждаясь ранними солнечными ваннами. Барышни и дамы прикрывались от слишком ярких лучей полупрозрачными вуалями и вуалетками, господа, напротив, подставляли лица прямо под солнце, надеясь благодаря этому приобрести загар, который представит их более мужественными в глазах жен, подруг и в особенности незнакомых дам.

На одной из скамеек сидела барышня – не слишком уже юная и, увы, не особенно красивая. Это только в книгах все барышни, как одна, красивы или хотя бы очаровательны, в жизни это встречается не так уж часто. Барышня, о которой идет речь, относилась как раз к числу барышень настоящих, а не книжных.