АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 29)
– Тебе показалось, что Дадиани хочет свести Оганезова и барышню?
Именно так и показалось Ганцзалину. А если Ганцзалину что-то кажется, можете быть совершенно уверенными, что так оно и есть на самом деле.
– Это крайне любопытно, – заметил статский советник. – Ты узнал, что это за девушка?
Разумеется, он узнал. После обеда кавказцы проводили барышню до самого дома – красивого двухэтажного особняка. Ганцзалин расспросил тамошнего дворника, кто живет в этом доме. Оказалось, там обитает почтенное семейство Самохваловых. Барышня – дочь хозяина дома, купца второй гильдии Александра Самохвалова. Зовут ее Елизавета.
Тут, впрочем, в разговоре с дворником вышел некоторый затык, он никак не хотел выдавать Ганцзалину подробности самохваловской жизни.
– Вижу, хороший ты человек, хоть и желтый, как смертный грех, но ничего тебе больше не скажу, – упорствовал дворник.
Человек менее опытный, чем Ганцзалин, возможно, спасовал бы перед таким упорством, но помощник Загорского, по его собственным словам, был тертым калачом. Выход нашелся почти сразу: он решил подпоить дворника.
– Водка – великая вещь, – заметил довольный собой Ганцзалин. – Каждый шпион, отправляясь на задание, обязан иметь с собой бутылку водки, а лучше – ведро.
После обильных возлияний дворник все-таки разговорился. Оказалось, семейство Самохваловых, несмотря на почтенность свою и состоятельность, находится в крайне неудобных жизненных обстоятельствах. Их единственная дочка, достигшая уже двадцати пяти лет от роду, никак не может выйти замуж.
– Убеждения? – спросил статский советник, знавший, что некоторые современные барышни вовсе не желают связывать себя узами брака.
– Изъяны, – отвечал китаец.
Загорский пожал плечами. Даже самая некрасивая девушка, если дать за ней приличное приданое, всегда имеет возможность найти свое счастье. Неужели Самохваловы жалеют приданого для единственной дочки?
Конечно нет, отвечал Ганцзалин, для дочки они не пожалеют ничего. Но дело не только во внешности. Дочка больна каким-то психическим заболеванием – каким именно, дворник не знает. Известно только, что иногда, хоть и нечасто, у нее случаются припадки.
– Да, это дело куда более серьезное, – согласился Нестор Васильевич. – Впрочем, при надлежащем врачебном присмотре, вероятно, и такие барышни не останутся без мужского внимания.
– Не останутся, – согласился Ганцзалин. – Вопрос другой – что за внимание?
По мнению Ганцзалина, взять за себя психически больную девушку могли бы только разного рода шаромыжники и охотники за приданым. А купцу Самохвалову, понятное дело, неохота отдавать дочку абы кому. Впрочем, дело не только в этом. Главная сложность в том, что сама Елизавета – девушка чрезвычайно нравная. Она не очень понимает особенностей своего положения и замуж готова пойти только по любви. А вкус у нее крайне переборчивый. Кажется, из всех претендентов на ее руку по душе ей пришелся один только армянский красавец Оганезов.
Загорский думал. Можно, конечно, предположить, что Оганезов – охотник за приданым. Он одновременно морочил голову и Терпсихоровой, и Самохваловой. Терпсихорова нравилась ему, так сказать, сама по себе, в Самохваловой же его привлекали деньги. Но почему убили актрису? Может быть, о сопернице узнала купеческая дочка и Оганезов, боясь потерять деньги, таким ужасным образом решился обуздать ее ревность? Но это уж, простите, такая дикость и людоедство, рядом с которым меркнут любые выходки большевиков. Нет, очевидно, дело тут обстоит сложнее. Впрочем, об этом они с Ганцзалином поговорят чуть позже, сейчас его ждет Морозов…
Загорский повесил трубку, повернул голову к полуоткрытой двери, прислушался. Улыбнулся.
– Хватит прятаться, – сказал он в пространство, – покажись. Хочу посмотреть на тебя в новом обличье.
Несколько секунд стояла мертвая тишина, потом скрипнула половица. На пороге гостиной, потупив голову, стояла Ника в ливрее камердинера.
– Ага, – кивнул статский советник, – я почему-то так и думал. Значит, тебя теперь зовут Никанор?
Ника пугливо оглянулась по сторонам и выглянула за дверь. Вокруг было пусто, и она немного успокоилась.
– Зайди и закрой за собой двери, – велел Нестор Васильевич.
Барышня послушно шмыгнула внутрь и затворила высокие тяжелые двери. Несколько секунд статский советник с интересом ее разглядывал. Однако недурной камуфляж, стыдиться за нее не приходится. Даже удивительно, что ей удалось продержаться у Морозова столько времени. Похоже, он в ней не ошибся, со временем из нее вырастет настоящий профессионал сыскного дела. Правда, если она захочет работать официально, ей придется отказаться от женских привычек и изображать из себя мужчину всю оставшуюся жизнь. Что, надо сказать, с каждым годом делать будет все труднее.
Впрочем, все это ерунда. Он, собственно, хотел сказать ей только две вещи. Первая – он не упрекает ее за то, что она пошла поперек его воли, однако просит впредь все же сообщать ему о подобной самодеятельности. И второе: что ей удалось узнать, живя в доме Морозова? Есть ли в доме шпионы, кроме нее самой, не зреет ли здесь заговор против хозяина?
Ника только головой покачала. Шпионов, кроме нее, нет, во всяком случае, она таковых пока не обнаружила. Загорский задумчиво кивнул головой. Если шпионов нет, это может значить одно из двух. Первое – их еще не выявили. Или второе – они очень скоро появятся. Поэтому Веронике Станиславовне придется и дальше держать ухо востро.
– Мы с Ганцзалином пока в Москве, – сказал статский советник, поднимаясь с кресел. – В случае чего, телефонируй мне на московскую квартиру. Если не застанешь нас на месте, телеграфируй туда же.
С этими словами он поощрительно улыбнулся и вышел вон.
Она, хмурясь, смотрела вслед статскому советнику. Знал бы он, в каком удивительном положении оказалась она, прикинувшись мальчишкой Никанором и проникнув в дом мануфактур-советника! Впрочем, о положении своем она сейчас не решилась бы сказать никому – ни Загорскому, ни Морозову, ни даже самому Господу Богу, если бы, конечно, вдруг он заинтересовался ее никчемной жизнью, свесился бы с облака и начал бы с пристрастием ее допрашивать. Нет, то, что произошло с ней накануне, даже неизвестно было, как пересказывать.
А накануне случилось вот что. Сидела Ника тихохонько в кабинете хозяина и почитывала книжку Жюля Верна – привилегия близости к хозяину: если его нет дома, ты сам себе господин. Вдруг на пороге без стука – а и что стучать, и так известно, что Саввы Тимофеевича дома нет, – так вот, на пороге без стука явилась горничная Дуняша. Ника поглядела на нее настороженно: неужто снова здорово, опять будет приставать? Сказано же – скопец она, скопец! Или забыла?
Но Дуняша домогаться Никанора не стала, только, глядя куда-то мимо, сообщила, что барыня, Зинаида Григорьевна то есть, к себе морозовского камердинера требует.
– Ладно, скажи – приду, – отвечала Ника солидным баском.
– И чтоб срочно, – сказала Дуняша и так сверкнула на нее глазами, что стало ясно, что ничего она не забыла и больше того, ничего не простила.
Ничего не оставалось, как подняться и поплестись за бывшей воздыхательницей, а нынче ненавистницей.
На женской половине Ника-Никанор бывала нечасто, да и что, скажите, ей там было делать, на женской этой половине? Так что сейчас, идя следом за Дуняшей, она с некоторым страхом оглядывалась по сторонам. Не дай, конечно, Бог, узнает Зинаида Григорьевна, что камердинер Саввы Тимофеевича не камердинер никакой, а переодетая девчонка. Страшно даже представить, что она себе подумает и что захочет с этой самой девчонкой сотворить. Ей же не объяснишь, что у них с Морозовым отношения пла-то-нические, то есть на самом деле никаких. Да и какая жена поверит, что рядом с мужем ходит молоденькая девчонка, а он в ее сторону даже и не смотрит?
За такими пугливыми мыслями добралась она наконец до будуара Морозовой. Будуар у хозяйки был роскошный, обставлен разными дорогими безделушками – фарфор да китайские фигурки из зеленого, желтого да красного камня. В доме Морозовых немало было китайских вещей, Савва Тимофеевич еще лет десять назад начал вести дела с Поднебесной, с той поры и полюбил китайскую красоту и роскошь.
Сама Зинаида Григорьевна сейчас сидела на кресле, одетая в шелковый китайский же халат с драконами, которые по старой драконьей привычке гонялись за жемчужиной.
– Выйди, – велела она горничной, – и дверь за собой прикрой поплотнее!
Дуняша поклонилась слегка и тотчас вышла, оставив Нику и хозяйку наедине.
Морозова сидела неподвижно и глядела на девушку остановившимся взглядом. Как удав глядит, подумала Ника, того и гляди сожрет с потрохами. Ничего, не на таковскую напала, бодрилась она, стараясь не прятать глаз – а было это ох как трудно, хозяйка прожигала ее насквозь.
– Ну что, Никанор, как тебе живется-работается? – хозяйка открыла рот так внезапно, словно не человек заговорил, а дракон с халата. И голос был тоже драконий – гулкий, тяжелый.
– Спасибочки, – отвечала Ника в своей простонародной манере, усвоенной на Хитровке. – Благодаря доброте Саввы Тимофеевича все замечательно.
– Да, Савва Тимофеевич у нас добрый, – медленно проговорила Морозова, изучая ее, словно какую-то неведомую зверушку, забавную и противную одновременно. – Некоторые считают, что слишком даже добрый. Ему бы поменьше этой доброты, глядишь, и жизнь была бы не такая сложная.