АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 28)

– Красивый человек, – подумав, отвечал помощник. – Но с надломом. А Степанов жулик, хоть и рабочий.

На это Загорский заметил, что пролетарии – такие же люди, как и все остальные, и жуликов среди них тоже хватает.

– Жулики всех стран, объединяйтесь, – проговорил китаец. – Жуликам нечего терять, кроме своих цепей. Гегемония жуликов и жульническая революция…

Тут статский советник его перебил: довольно жонглировать словами – он, если возьмется, способен превратить в цирк любое светопреставление.

Кстати, заметил ли Ганцзалин, как напряглись Оганезов и Дадиани, когда он заговорил о революции? Вообще, во всей этой темной и трагической истории самым темным и непонятным ему кажется, откуда взялся Оганезов и что он делает в рабочем общежитии. Для выяснения этого вопроса, пожалуй, им придется зайти в контору Никольской мануфактуры…

– Впрочем, нет, – поразмыслив, решил статский советник. – Пойдут совершенно ненужные слухи. Заеду-ка я прямо к Морозову – может быть, он сам что-то знает, а нет, так свяжется и расспросит по телефону. Это будет куда менее подозрительно, чем если бы мы начали шастать по мануфактуре и задавать странные вопросы.

Глава одиннадцатая. Агент на грани провала

– Оганезов? – переспросил Савва Тимофеевич.

Они с Загорским сидели в его кабинете, обставленном совсем просто, можно даже сказать, по-спартански: стол, диван, пара гамбсовских стульев, вращающийся табурет. Великолепием поражали глаз только книжные шкафы, заполненные множеством роскошно изданных фолиантов русских и иностранных литераторов, а также книгами по химии.

– Оганезова я помню – удивительно красивый армянин, – продолжал Морозов. – Его привел на мануфактуру Красин.

– Но Красин, насколько я знаю, уже не работает у вас, – старый гамбсовский стул чуть слышно скрипнул под статским советником.

Морозов согласился: не работает. Однако тот факт, что они разошлись с Красиным, не означает, что он должен выбрасывать все результаты его труда и всех людей, которых он с собой когда-то привел.

– Неужели Оганезов работает простым рабочим? – удивился Нестор Васильевич.

Савва Тимофеевич пожал плечами: нет, конечно, он технолог. Тут уже настала пора пожимать плечами Загорскому – что делает технолог в рабочем общежитии?

– Он живет в общежитии? – удивился Морозов. – Это странно. Зарплата, которую я ему плачу, позволяет снимать вполне приличную квартиру.

И тем не менее Оганезов живет в общежитии, где, разумеется, жизнь его гораздо менее комфортна. Почему? Из всех возможных версий на ум сразу приходит самое очевидное: он хочет держаться поближе к рабочим. Если Красин большевик, очень может быть, что и его протеже Оганезов тоже состоит в социал-демократической партии. Это значит, он вполне способен агитировать рабочих мануфактуры. Однако делать это прямо на рабочем месте не слишком удобно, там все на виду. И тогда Оганезов решает заниматься агитацией прямо там, где рабочие живут, а это проще всего делать, если ты и сам живешь вместе с ними.

– Как у вас все просто, – покачал головой Морозов.

Загорский холодно отвечал, что у него все далеко не просто, однако эта версия наиболее вероятна. А в сыске, как в шахматах, надо в первую очередь рассматривать самые очевидные варианты.

– Это, конечно, так, – согласился мануфактур-советник. – Однако в данном случае есть некоторые сомнения. После стачки на мануфактуре я, разумеется, провел расследование. Вы знаете, я не против тред-юнионов[9], я считаю, что рабочие имеют право бороться за лучшую жизнь. Вот только требования их не должны быть политическими, только экономическими. В противном случае начинается хаос. Предположим, забастовщики требуют свободы печати и учреждения парламентаризма. Как я, простой купец, могу удовлетворить эти их требования…

– Одним словом, вы не против стачек, – перебил его Загорский. – Однако почему вы считаете, что Оганезов не занимается агитацией?

– Потому что, как я уже говорил, после последней стачки я провел расследование. И это расследование показало, что Оганезов в стачке не участвовал и в стачечные комитеты не входил.

Нестор Васильевич пожал плечами: если Оганезов не входил в стачечные комитеты, это не значит, что он не готовил стачку. Чудовище революции очень заботится о своей голове и ловко ее прячет. Знает ли господин Морозов, что до последнего времени костяк большевистского ЦК составляли в первую очередь эмигранты, то есть люди, до которых отсюда из России дотянуться не так-то легко?

– Так вы думаете, что он большевик, которого специально устроил ко мне Красин?

– Я в этом ни секунды не сомневаюсь. Вопрос: какова его специализация? Только ли он агитирует или готов заняться делами более серьезными, например уничтожить вас?

Морозов глядел на Загорского с изумлением: почему вы считаете, что он собирается меня уничтожить? Ответ простой, отвечал Загорский, потому хотя бы, что кто-то уже пытался вас убить.

Савва Тимофеевич задумался. Убийца не показался ему похожим на Оганезова. Впрочем, в момент покушения он так и не разглядел его толком.

– Убийца он, наводчик или просто большевистский агитатор – все три случая для вас одинаково нехороши, – заметил Нестор Васильевич. – Есть, правда, небольшой шанс, что мы подозреваем ни в чем не повинного человека. Именно поэтому я не стал бы прямо сейчас брать его за шиворот – нам нужны доказательства, улики.

В дверь аккуратно постучали, на пороге возникла монументальная фигура дворецкого Тихона. Морозов поглядел на него вопросительно, однако взгляд дворецкого устремлен был на статского советника.

– Их высокородие к телефону, – мягко пророкотал Тихон.

– Это, вероятно, мой помощник Ганцзалин, – объяснил Загорский, вставая с дивана. – Видимо, есть важные новости. Вы позволите?

Хозяин дома только руками развел – разумеется. Телефон у Морозова стоял в гостиной. Тихон взялся сопровождать статского советника. Доведя до гостиной, указал на черный блестящий аппарат, потом крикнул зычно:

– Никанор! Никанор!

– Здесь я, – отвечал мальчишеский голос.

Дворецкий велел Никанору стоять возле гостиной и, если что-то понадобится господину Загорскому, немедленно все нужное ему предоставить. В ответ раздался какой-то невнятный писк, который, однако, по всей видимости, совершенно удовлетворил Тихона. Он напоследок поклонился гостю и исчез.

Нестор Васильевич проводил его задумчивым взором и взял трубку.

– У аппарата, – сказал он.

На том конце провода, как и предполагал статский советник, был Ганцзалин.

– Помните, вы говорили: «Шерше ля фам»? – спросил он. – А еще говорили: «Ищите и обрящете».

– Это не я говорил, – отвечал Нестор Васильевич, – ну да неважно. У тебя что-то срочное?

Оказалось, что да, срочное. Ганцзалин, которого Загорский оставил наблюдать за развеселой компанией князей и пролетариев, куда входил Оганезов, обнаружил нечто совершенно неожиданное.

– Наш безутешный Оганезов встретился с дамой, – сообщил он.

Однако, удивился статский советник. Только что умерла его любимая женщина, а он уж на сторону смотрит. Как сказал бы Шекспир, еще и башмаков не износил.

– Да, – согласился довольный Ганцзалин. – Наш пострел всех пострелял.

Загорский попросил подробностей, и подробности воспоследовали. Несколько часов назад Оганезов, сопровождаемый князем Дадиани, вышел из общежития и отправился в небольшое симпатичное кафе «Ласточка». Туда же вошел Ганцзалин и устроился в углу, у дальнего столика. Кавказские приятели заказали вина и десертов. Вино было полусладким, что сразу навело помощника на подозрения. Если бы компания ожидалась чисто мужская, они бы скорее стали пить что-то более мужественное, например коньяк или что-то в этом роде.

Так или иначе, подозрения Ганцзалина подтвердились очень скоро. В кафе вошла изящно одетая, хотя и не особенно красивая барышня лет, наверное, двадцати пяти.

Загорский поморщился: не особенно красивая – замечание неуместное по отношению к женщине. Это неделикатно, да и вообще, какое дело Ганцзалину до красоты посторонних барышень?

– Во-первых, я китаец, – отвечал Ганцзалин, – а китайцам всегда есть дело до красоты. Вся наша древняя культура стоит на любовании прекрасным…

Статский советник попросил не морочить ему голову фразами из путеводителей по Китаю. Он отлично знает современную китайскую культуру. Возможно, когда-то она и стояла на любовании прекрасным, а сейчас она стоит на том, как бы купить и продать повыгоднее и потуже набить себе живот.

– Да, – согласился помощник, – Китай нынче уже не тот. Но тут красота женщины имеет значение. У барышни и Оганезова явный романти́к. Точнее, симпатия с ее стороны. Он же, похоже, пока не определился. И я подумал: что наш писаный красавец делает рядом с такой скромной барышней?

Загорский задумался на несколько мгновений. А что, барышня действительно такая уж некрасивая?

– Как говорят в Китае, на́нькань, трудно смотреть, – отвечал помощник.

Понятно. А уверен ли Ганцзалин, что девушку интересует именно Оганезов? Может, у нее роман с князем? О, Ганцзалин совершенно уверен, он в этом деле собакой питался. Девушке нравится Оганезов, и очень нравится, тут не может быть никаких сомнений. Более того, есть тут еще одна странность. Помощнику показалось, что князь Дадиани во всей этой истории выступает чем-то вроде сводни. У него явно имеются какие-то отношения с барышней, однако отношения эти не романтические и не дружеские даже, а, скажем так, деловые.