АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 27)

– Кто? Кто это сделал, кто убил? Клянусь мамой, я его живьем сожру! Я ему сердце из груди вырву! Я его печенку разорву! Я его…

Он задохнулся и упал вперед, прямо на пол, как будто из него выпустили вдруг весь воздух. Несколько секунд он лежал ничком не шевелясь. Обеспокоенный Дадиани наклонился к нему, робко тронул рукой за плечо.

– Мишико, что с тобой?

– Амалию убили, – глухо проговорил Мисаил.

Нико замер в траурной позе, глядя куда-то в пол. Потом тихонько спросил у Загорского: а кто такая Амалия? Тот сухо отвечал, что об этом лучше бы спросить самого Мишико. Но сделать это было невозможно: Оганезов лежал на полу не двигаясь и, кажется, потерял сознание. Такие сильные чувства произвели впечатление даже на Ганцзалина.

– Как страшно переживает человек, – проговорил он тихонько.

Нестор Васильевич ничего на это не сказал, но, видя, что Оганезов категорически не собирается подниматься, присел рядом с ним и негромко спросил:

– Чем вы занимались вчера с двух до четырех часов дня?

Спина Оганезова как-то странно дернулась. Он медленно поднялся на коленки и уставил на статского советника покрасневшие глаза. Несколько секунд они молча глядели друг на друга, потом армянин разлепил губы.

– Вы что, – сказал он страшным шепотом, – думаете, это я ее убил?!

– Я пока не уверен, – также негромко отвечал Загорский. – Поэтому и спрашиваю, что вы делали вчера днем.

– Мишико, – беспокойно заговорил князь Дадиани, – Мишико, не надо. Если ты его убьешь, никому от этого легче не станет. Просто скажи, где ты был вчера днем?

Мишико медленно перевел на него глаза и неожиданно обыденным голосом отвечал:

– Да здесь я был, неужели не помнишь? Здесь, дома, тебя встречал!

Князь хлопнул себя по лбу: ну, конечно, как он мог забыть! Вчера, как раз между двумя и четырьмя, Мишико был тут вместе с ним, они открыли бутылочку отличного напареули. Потом еще одну и еще одну. Напареули очень хорошо идет под дыню, а он привез дыню из Армении.

– Почему из Армении? – спросил Нестор Васильевич. – Вы же грузин.

– Я не просто грузин, я мингрел, – с легкой обидой отвечал Дадиани. – А в Армении у меня дом. Я там жил когда-то, там мы и с Мишико познакомились. Он был старше, я младше, он меня жизни учил.

Загорский хмыкнул. Выходит, его светлость подтверждает алиби господина Оганезова?

– Какая светлость? – не понял князь. – Где светлость?

Нестор Васильевич терпеливо объяснил, что в Российской империи так обращаются к князьям. Или к нему надо обращаться как-то иначе? Нико засмеялся, хлопнул себя по лбу: он плохо говорит по-русски, иногда не понимает, что другие говорят. Конечно, он светлость. И он подтверждает алиби.

– И я тоже подтверждаю, – высунулся из комнаты в коридор загадочный Степан Степанов, до сего момента никак себя не проявлявший. – Я не светлость, но тоже подтверждаю.

Нестор Васильевич взглянул на него чрезвычайно холодно и как бы вскользь осведомился, кто он такой. Господин Степанов оказался рабочим Никольской мануфактуры.

– Какая пестрая, однако, у вас компания, – заметил статский советник. – Князь, рабочий, еще бы крестьянина сюда – и уже можно делать пролетарскую революцию.

Оганезов заморгал глазами: вообще говоря, его предки были крестьянами, но при чем тут революция?

– Ни при чем, – отвечал Загорский, – просто к слову пришлось. Скажите, давно вы знаете госпожу Терпсихорову?

Мука изобразилась в восточном лице Мисаила Оганезова, однако он переборол себя и отвечал с тоской, что познакомился с Амалией на спектакле. Это был Шекспир, она играла Дездемону.

– Это было ужасно, – проговорил он с тоской. – Особенно когда эта черная от ваксы рожа начала ее душить. Я человек образованный, понимаю, что такое театр и в чем его отличие от обычного цирка. Но я очень чувствительный, я не мог спокойно глядеть, как мавр из канавы терзает это небесное создание. И потом, она так натурально задыхалась. Я был уверен, что тут что-то не то. Может быть, актер, игравший Отелло, был на самом деле в нее влюблен, она ему изменила, и он стал душить ее по-настоящему. Так я подумал в тот миг. Мне почудилось, что еще секунда-другая – и ее лилейное горлышко хрустнет в его тяжелых лапах. Я не выдержал…

– И набили ему морду? – осведомился Ганцзалин.

– Не до такой степени, конечно, – отвечал Оганезов. – Я изобразил дикого кавказца, я закричал: «Мерзавец, отпусти ее, иначе, клянусь мамой, я тебя зарэжу!»

Отелло струхнул и ослабил хватку. Он все оглядывался на темпераментного зрителя и не решался действовать дальше. Назревал скандал: впервые в истории театра Отелло не мог прикончить Дездемону.

– На это было ужасно смотреть, – продолжал Оганезов. – Ну, пусть бы он отравил ее, пусть бы даже застрелил или зарезал. Но эта мука, длящаяся во времени, этот ужас на беззащитном личике – нет, этого нельзя было стерпеть.

Оганезов со своего места продолжал выкрикивать угрозы в адрес Отелло, незадачливый мавр топтался на месте, капельдинеры пытались объяснить дебоширу, что это лишь выдумка, фантазия иностранного автора, который, между нами говоря, при жизни своей не только о маврах, но и о дездемонах имел весьма приблизительное представление. Однако Оганезов твердо стоял на своем: он не позволит убить ни в чем не повинную женщину, Дездемона должна умереть естественной смертью и желательно в глубокой старости.

Неизвестно, чем бы закончилась вся история, но, к счастью, дело в свои руки взяла сама Дездемона, то есть госпожа Терпсихорова. Она рванула к себе Отелло с криком «Дай мне прочесть молитву… Поздно, поздно!», наложила себе на горло его руки и повалилась на пол. Пока она лежала на полу, а фраппированные актеры доигрывали пьесу, поглядывая в партер, где сидел ужасный армянин, Оганезов сбегал на угол, купил у цветочницы букет роскошных красных роз и вернулся обратно в театр, к гримерке госпожи Терпсихоровой.

Дорогу ему пытался перегородить актер, игравший Яго, смазливый мальчишка, но Мисаил так рявкнул на него, что того как ветром сдуло – господин Оганезов не терпел себе соперников ни в чем.

– Сударыня, – сказал он, входя в гримуборную, – позвольте мне выразить восхищение вашим талантом…

Тут надо сказать, что зашел он очень вовремя. Терпсихорова уже сбросила с себя дездемоновское платье, но своего собственного, партикулярного, еще не надела. Разумеется, она не стояла посреди комнаты, она скрывалась за ширмой, но сама мысль, что там, за ширмой, стоит полуобнаженная женщина, придавала всей ситуации необыкновенную пикантность.

– Мы, горцы, рождены кавалерами, – объяснил Оганезов. – Если дама хочет близости, мы разрешения не спрашиваем.

Почти так же получилось и здесь. Почти – потому что Терпсихорова близости не хотела.

– Она ударила меня по физиономии моими же розами, – сказал он. – И ее можно понять: приходит совершенно незнакомый человек и делает грязные намеки. Я на ее месте поступил бы так же. Сначала я подумал, что я ей не понравился. Потом оказалось, что ей не понравилось мое поведение во время спектакля. По ее мнению, я чуть не сорвал представление… Слово за слово, мы разговорились. Я сбегал за новым букетом, отвел ее в кафе, мы славно посидели и расстались друзьями.

– И как же дальше развивались ваши отношения?

– Этого я вам не скажу, – мрачно отвечал Оганезов. – Я горец, а когда дело касается чести женщины, горец молчит, как орел. Вы когда-нибудь видели, чтобы горный орел хвастался своими победами над синичками?

Статский советник посмотрел на него с некоторым сомнением. Ну, хорошо, пусть так. Но, может быть, он знает кого-то, кто желал смерти мадемуазель Терпсихоровой? Оганезов покачал головой: такого человека в природе не было и быть не могло. Амалия была ангелом, ангелом во плоти, ангелом до такой степени, что иногда ему даже становилось страшно, как может она ходить по бренной земле.

– Но если она вам так нравилась, почему вы не сделали ей предложения? – спросил Загорский.

– Я собирался, – печально отвечал Оганезов. – Собирался сделать это вчера, но вот, видите, не успел… Я даже колечко приготовил. Два колечка. Они очень похожи, только мое больше, я ведь мужчина.

На глазах его показались слезы. Загорский переглянулся с Ганцзалином: довольно неудобно расспрашивать плачущего мужчину, но деваться некуда.

– Что же вам помешало? – как можно мягче спросил статский советник.

Оказалось, еще вчера утром приехал Нико. Разумеется, это событие надо было отметить. Поскольку день был выходной, они выпили, потом еще выпили. И еще. А потом…

– Потом мы ушли в совершенно свинский запой, – горестно сказал Оганезов. – Ах, если бы не это, возможно, я пришел бы к ней, и она осталась бы жива.

– Не кори себя, ты ни в чем не виноват. – Князь Дадиани положил ему руку на плечо.

Оганезов покачал головой: не надо его утешать. Он будет безутешен до конца жизни, он ведь так любил Амалию.

Статский советник задал еще несколько незначительных вопросов, потом они с Ганцзалином откланялись и покинули общежитие.

– Ну и что ты думаешь? – спросил Нестор Васильевич у помощника.

– Темная история, – глубокомысленно отвечал китаец.

Загорский кивнул: это понятно, а что по существу?

– Князь мне не понравился, – отвечал Ганцзалин. – Скользкий тип.

Нестор Васильевич согласился с китайцем – действительно, скользкий. И вообще, судя по манерам, князь этот фальшивый. Он, правда, не большой знаток грузинской знати, да и вообще, говорят, что в Грузии – все князья. Однако Дадиани показался ему человеком хоть и хитрым, но несколько простоватым. А как Ганцзалину показался сам Оганезов?