АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 26)

– Ох, девка, с огнем играешь, – покачал головой Морозов.

Ника рухнула на колени: не выгоняйте, умоляю! Он поморщился: да обещал же не выгонять, и довольно об этом. Другой вопрос: что с ней теперь делать? Не может же он у себя в камердинерах девушку держать, это же уму непостижимо, это какой-то Древний Рим выходит, бани, термы и прочий разврат.

– В лакеи меня переведите, – попросила Ника.

Морозов в задумчивости почесал подбородок. Ну, может быть, и в лакеи. А кто у него в камердинерах будет?

– А я и буду, – отвечала Ника. – Я все то же буду делать, только одеваться вы будете сами. Или, если хотите, одевайтесь при мне, а я отворачиваться буду.

– Нет уж, – сказал Морозов решительно, – одеваться буду сам. Остальное пока оставим как есть, а там видно будет.

Она от радости обняла его, прижалась к груди мокрым носом.

– Спасибо, Савва Тимофеевич. Я вас все равно буду любить, но не так, как обычно, а… – Ника подняла глаза к потолку, вспоминая сложное слово и наконец по слогам выговорила: – Пла-то-нически.

– Ладно, – сказал Морозов, почему-то засмеявшись, – хоть Сократом назови, только цикуту не лей. Выздоравливай, Никанор.

И, посмеиваясь, вышел вон. А Ника, хоть и не поняла последней его фразы, повалилась на кровать совершенно счастливая. Вот так агент Вероника Шульц, кто скажет после этого, что она плохой детектив? По краю ходила, на грани провала, но сумела вывернуться. Но, конечно, спасибо Савве Тимофеевичу, хороший оказался дядька, не воспользовался ее слабостью. Кто-то, но уж никак не мануфактур-советник мог бы стать героем ее девичьих грез.

В мечтах виделся ей кто-то совсем другой: если не рыцарь на белом коне, то кто-то одновременно сильный и изящный, кто-то красивый, кто-то такой, которого можно было бы полюбить не за деньги, а за него самого. Ну вот, например, статский советник Загорский. Но Загорский, кажется, и вовсе ее за женщину не принимает. Но это ничего. Вода камень точит. Если выполнит она это свое задание наилучшим образом, Загорский, очень может быть, еще взглянет на агента Веронику Шульц совсем другими глазами.

Глава десятая. Опровергнутый Шекспир

Благодаря телефону с полковником Саввичем Ганцзалин снесся довольно быстро. Тот даже крякнул, услышав, что Нестор Васильевич сидит в участке по подозрению в убийстве.

– Вечно у вас не понос, так золотуха, – сказал он недовольно. – То вы девицу вытаскиваете, которую в убийстве обвиняют, то сам Нестор Васильевич в уголовном деле фигурирует. Если так дальше пойдет, в чем вас в следующий раз заподозрят? В покушении на государя императора?

Ганцзалин отвечал, что этого никак не может быть, потому что его господин ни на кого впустую не покушается: если уж решил убить – убьет и, как говорится, охулки на руку не положит. А уж убийство Его Императорского Величества в их планы совершенно не входит. Но вообще его высокоблагородие прав – времена наступают трудные. А все с того началось, что мстительные большевики решили убить его господина, который верой и правдой служит отчизне и жизнь свою за нее готов положить…

– Ну, хорошо, хорошо, – полковник на том конце провода явно поморщился, – героический характер вашего господина мне отлично известен. Постараюсь вытащить статского советника Загорского из каталажки как можно скорее.

– Спасибо, господин полковник, Бог вас не забудет, свинья не съест, – прочувствованно проговорил Ганцзалин и повесил трубку.

Вскоре после этого он уже встречал Загорского возле участка. Тот был явно собой недоволен.

– Мы стареем, друг мой, – заметил он Ганцзалину. – Выпустили из рук убийцу, попали в полицейский участок…

– Это вы стареете, – уточнил китаец. – Я-то ни в какой участок не попадал. Вы, кстати сказать, вполне могли выпрыгнуть в окно следом за мной.

Нестор Васильевич отвечал, что прыжки из окон – это фантастика в духе Герберта Уэллса и что никуда он не мог выпрыгнуть при всем желании. Есть правила приличия, которые не терпят, чтобы статские советники сигали из окон по первому побуждению, да к тому же публично. Впрочем, главное, что помешало ему выпрыгнуть в окно, – это интуиция. Как выяснилось, за ними подглядывала соседка покойной Терпсихоровой. Если бы они сбежали оба, их бы стали искать и в конце концов, вероятно, нашли бы. В таком случае им было бы гораздо сложнее объяснить свое бегство с места преступления.

– К чему этот разговор? – наконец не выдержал Ганцзалин.

Разговор этот к тому, объяснил Нестор Васильевич, что время они потеряли, а вместе со временем, вероятно, потеряли убийцу. Впрочем, у них есть основания полагать, что к делу может иметь отношение пылкий поклонник Терпсихоровой, тот самый Мисаил Оганезов. Следовательно, для начала стоит поискать в этом направлении. Фамилия среди московских армян довольно распространенная, зато имя редкое. Так что, если имя это настоящее, найти господина Оганезова будет несложно.

– Найти и покарать, – добавил Ганцзалин сурово.

– Тебе барышня понравилась? – догадался Нестор Васильевич. – Не спорю, барышня трогательная. Вот только не могу взять в толк, зачем бы ее убивать? Впрочем, может быть, наши сомнения разрешит сам господин Оганезов?

Загорский оказался прав: Оганезовых в Москве было множество, но Мисаилом среди них звался только один. Жил он в Орехово-Зуеве, в общежитии, построенном для рабочих Никольской мануфактуры.

– Любопытное совпадение, – заметил статский советник, когда они с помощником вошли в общежитие, где должна была располагаться, если можно так выразиться, резиденция Оганезова.

Ганцзалин отвечал ему в том смысле, что никакое это не совпадение, и вообще, в таком серьезном деле совпадений не бывает. Загорский только молча кивнул в ответ и постучал в обшарпанную дверь, из-за которой раздавались хмельные крики. Спустя несколько секунд дверь распахнулась настежь, из комнаты поплыли мутно-сизые облака табачного дыма и крепкий запах спиртного.

Из облаков выступил среднего роста человек необыкновенной красоты. Курчавые темные волосы его поэтически вздымались надо лбом, лицо было утонченным и одухотворенным, черные глаза сияли глубоким огнем и одновременно сверкали какой-то первобытной страстью – казалось, что зрачки заполнили половину глаза. Небольшая ухоженная бородка и усы подковой казались обрамлением великолепного живописного шедевра.

– Если бы это была дама, я бы сказал, что она заливает в глаза белладонну – для интересности, – тихонько сказал Нестор Васильевич Ганцзалину. И хотя слова эти не предназначались черноглазому, однако тот, похоже, обладал отменным слухом. Сквозь пьяные выкрики, доносившиеся из комнаты, он расслышал начало фразы, которую произнес Загорский.

– Дамы? – повторил он совершенно без акцента, что выдавало в нем давнего московского жителя. – Какие дамы? Здесь, к сожалению, нет дам, исключительно мужская компания. Однако, если вы зайдете внутрь, мы угостим вас прекрасным коньяком. Ко мне недавно приехали земляки, привезли дары щедрой армянской земли. Вы любите долму?

Загорский поглядел на него с неожиданным интересом: а разве долма не грузинское блюдо?

– Грузинское блюдо? – изумился хозяин комнаты. – Вы шутите? Вы бы еще сказали, что это турецкое блюдо! Долма – святыня армянского народа, мы ели ее, еще когда ни грузин, ни тем более турков на свете не существовало. Нико, докажи!

Из комнаты вынырнул еще один кавказский тип – черноволосый, черноглазый. Был он молод, лет, наверное, двадцати пяти, но бороду имел такую, как будто отращивал ее с самого рождения, а может быть, даже прямо с ней и вылез из материнского лона.

– Князь Дадиани! – воскликнул он, наклоняя голову. – Друзья Мисаила – мои друзья!

Оганезов объяснил, что его друг мингрельский князь Николай Дадиани может доказать что угодно – хоть теорему Ферма, хоть теорию происхождения видов Дарвина.

– Очень полезный талант, – вежливо отвечал Нестор Васильевич, потом снова посмотрел на Оганезова. – Не могли бы мы поговорить с глазу на глаз?

На это хозяин комнаты патетически отвечал, что от друзей у него нет и быть не может никаких тайн. Кстати сказать, у третьего его друга, чья белобрысая голова выглядывала из-за плеча князя, очень простое русское имя: Степан Степанов. Удобно запоминать, если доведется в будущем еще раз встретиться. Так что же хотел господин Загорский и его друг китаец?

– Давно ли вы в последний раз видели госпожу Терпсихорову? – статский советник решил перейти к делу без предисловий.

– Амалию? А в чем дело?

– Дело в том, – Загорский поморщился, он не любил сообщать людям трагические вести, – дело в том, что госпожа Терпсихорова умерла.

– Как – умерла? – Черные прекрасные глаза вдруг застыли на месте двумя страшными дырами, словно их проткнули невидимыми палками, губы, нос и все лицо как-то странно обвисли, красавец Оганезов вдруг утратил всю свою сногсшибательную красоту и стал похож на осевшее тесто. – Вы… что вы хотите сказать?!

– Вчера во второй половине дня она была убита при посредстве ножа неизвестным или неизвестными…

Секунду Оганезов стоял, глядя перед собой, потом рухнул на колени, обхватил голову руками, закричал ужасным голосом.

– Вай-вай-вай! Нет, не верю! Не может быть! Зачем, почему?!

Вдруг он поднял голову вверх, поглядел на Загорского красными от ярости глазами, заговорил угрожающе: