АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 24)

Как говорит старинная пословица, любовь зла, полюбишь и козла. Так оно примерно и вышло с Дуней, только в качестве зловредного парнокопытного совершенно неожиданно выступила барышня. В оправдание Дуни можем сказать, что она никак не могла знать, что за бойким видом четырнадцатилетнего юнца скрывается женщина, как это, скажем, делают в театрах, когда хотят изобразить подростка, а мужчины все либо слишком грубы, либо старообразны. Вот тогда-то берется барышня посубтильнее и одевается в мальчонку. Но этого ничего, опять же, не знала да и знать не могла горничная госпожи Морозовой.

Очень скоро Никанор стал ловить на себе нежные и даже прямо поощрительные взгляды Дуняши. Может, конечно, настоящий мальчишка-подросток и не распознал бы эти взгляды или не понял их тайного значения, но Нике они были совершенно ясны и категорически ей не понравились. И дело было не в том, что Дуняша была какая-нибудь там некрасивая или и вовсе кривобокая. Нет, она была статная высокая девушка с русыми волосами, небольшим пухлым ртом, серыми глазами и соболиными бровями такой формы, как будто она все время на что-то удивляется или даже чего-то очень приятного ждет от окружающего мира. На таких девушек очень хорошо откликаются среднего возраста мужчины, полагая, что приятного ждут именно от них. Но загвоздка состояла в том, что Никанор не был мужчиной среднего возраста и вообще не был мужчиной, так что девушки, пусть даже и самые красивые, никак не могли быть ему интересны, да и он сам ничего особенно приятного дать им не мог. Вот потому и делал он вид, что либо не понимает всех этих взглядов, либо и вовсе их не замечает.

Дуняша, однако, не сдалась. Она взяла в обычай забегать на мужскую половину как будто по делам, хотя, между нами говоря, никаких дел у нее там не было и быть не могло. Завидев Никанора, она вдруг заливалась громким смехом, ужасно глупым, на его взгляд, или спрашивала что-то бестолковое или просто, проходя мимо, пыталась задеть его плечом.

Разумеется, никакой обычный мальчишка не смог бы вытерпеть такого внимания и очень скоро наверняка совершил бы грехопадение с назойливой прелестницей. Но Ника-Никанор терпела это все почти безмятежно и только время от времени с легким беспокойством думала о том, как далеко может пойти Дуняша в своих притязаниях?

Очень скоро выяснилось, что далеко и даже весьма далеко. Раз, пробегая мимо, она как бы ненароком схватила камердинера за передок. Рука ее, как и следовало, легко проскользнула по ровному месту, не дававшему даже намеков на героический мужской орган. Горничная застыла на месте и выпучила глаза от изумления. В глазах этих тайный агент Никанор явственно прочитал свой немедленный провал.

К счастью, соображал он быстро. Повернулся к девушке и нарочито грубо сказал:

– Ну, чего уставилась? Агнец я Божий…

Дуняша хлопала ресницами, не понимая.

– Голубь белый, – попытался растолковать Никанор.

Но глаза горничной глядели на него все так же – испуганно и бессмысленно.

– Скопец я, скопец, – не выдержал Никанор.

В глазах ее наконец мелькнуло какое-то понимание. Она в ужасе закрыла рот руками.

– Господи, стыд-то какой!

И помчалась прочь. Однако далеко убежать не успела – где уж ей соперничать с Никой, которая полжизни провела на Хитровке, а там, знаете, от резвости ног иной раз само существование зависит.

В два счета догнал юный камердинер Дуняшу, схватил за запястье, сжал так, что та вскрикнула, остановил. Заговорил ровно, успокаивающе.

– Ты вот что, девка. Ты не волнуйся так, слышишь. Это не я так решил, это родичи мои в скопческую секту вошли и меня за ради богоугодного дела мужского естества лишили. Я уж потом от них сбежал, как постарше стал, но, сама понимаешь, изменить ничего не могу. Ты девушка хорошая, добрая, красивая, но ответить на любовь я тебе никак не способен, теперь, поди, и сама это понимаешь.

Она быстро-быстро закивала головой, видно было, что ей уж не до разговоров, поскорее бы сбежать на женскую половину, а там пошушукаться с подружками, рассказать об удивительном деле, может, даже и самой Зинаиде Григорьевне. Вот этого никак нельзя было допустить. Поэтому и вцепился в нее сейчас Никанор, словно клещ, потому и держал железной хваткой.

– Ты вот теперь что, – голос его звучал очень внушительно, – ты никому об этом не болтай. Конечно, Савва Тимофеевич об этом моем состоянии знает, ему-то я рассказал. Но не хочу, чтобы остальные прочие об этом языки чесали, понимаешь меня?

Она снова закивала. Но кивки эти, понимал Никанор, ничего не значили и молчания вовсе не гарантировали. Тут нужно было средство более надежное. Он придвинулся к ней почти вплотную, сказал, глядя своими пугающе расширенными глазами в ее испуганные.

– Ты, девка, поклянись сейчас самой страшной клятвой, что никому и никогда об этом моем состоянии не проговоришься…

– Пусти, – пискнула она, пытаясь выломать свою руку из его. Но Никанор уже вцепился мертвой воровской хваткой в ее палец, чуть-чуть надавил на него на изгибе. Хватка эта настолько надежная, что ей можно держать даже человека, который гораздо тебя сильнее. Если же он попытается вырываться, то испытает адскую боль, да еще и, скорее всего, палец себе сломает.

Палец ломать Дуняша не захотела, поэтому после короткого размышления тут же повторила за Никанором слова наспех сочиненной им страшной клятвы, где фигурировали Иисус Христос, Дева Мария, все святые и ангелы, а также ужасные болезни, которым должна была подвергнуться незадачливая горничная, если вдруг вольно или невольно выдаст тайну юного камердинера.

Слегка успокоенный, Ника-Никанор наконец отпустил девушку и задумался над дальнейшими перспективами. Предстояло решить, как вести себя дальше. На клятву девичью он не очень рассчитывал – он и сам был девушкой и понимал, что надолго ее терпения все равно не хватит. А значит, вставал вопрос – как подготовиться ему к грядущему разоблачению? В конце концов, можно было самому явиться к Морозову и признаться в том, что он скопец. Старообрядцы скопцов чем-то чрезвычайным не считали, за врагов их не держали и относились к ним, в общем, спокойно. Но Савва Тимофеевич не был обычным старообрядцем, да и вообще, неизвестно, веровал ли в Бога. Это скопцы считали себя чистыми, а обычные современные люди скорее испытывали перед ними легкий страх и некоторую брезгливость. Морозов, вне всяких сомнений, был человеком современным. Хватит ли ему широты воззрений, чтобы держать рядом с собой сектанта, натура которого исковеркана столь ужасным образом?

Впрочем, окончательное решение этого вопроса можно было пока отложить: пару дней, по расчетам Никанора, Дуняша вполне могла выдержать. На горизонте замаячила иная опасность. По субботам вся прислуга ходила в баню – мужчины в мужскую, а женщины, как легко догадаться, в женскую. Об этом Никанору сообщил Тихон, который, кажется, все-таки начал подозревать хозяйского камердинера после памятного их похода в магазин, когда Никанор не позволил тому присутствовать при переодевании.

Здесь же дело было куда серьезнее: предстояло не просто разоблачиться перед мужчиной, а раздеться донага в мужской бане. Тут уж никакая хитрость не выдержала бы подобного испытания – всех мужиков из помывочного отделения все равно не выгонишь.

Полдня ломала себе голову Ника и наконец придумала какой-никакой выход. Она решила заболеть – не по-настоящему, конечно, а понарошку. Сделать это было не так трудно. Хитровка учила человека многим хитростям, в том числе и хитроумной симуляции. Один старый вор в доме Румянцева умел даже мертвым прикидываться – и так, что ни один почти врач распознать не мог.

– Как же ты это делаешь? – спрашивали его любопытствующие.

– Сердце останавливаю, – важно отвечал тот. – Ляжешь, замрешь – ни один коновал не дознается.

Сердце, правда, Ника останавливать не умела, однако устроить себе болезнь горла и повышенную температуру – это для нее было раз плюнуть. Так она и поступила, решив поваляться пару дней, а потом отправиться в баню самой, приватным образом.

Одного только Ника не учла – повышенного человеколюбия Саввы Тимофеевича, который и о рабочих своих, и о прислуге пекся, как о родных. Эта, в общем, вполне симпатичная его человеческая черта поставила под удар все шпионское начинание Ники.

Узнав, что камердинер его заболел, Морозов, во-первых, отстранил его от всякой работы и изолировал в отдельной комнате, против чего Ника в общем-то не возражала. Однако хозяин сделал еще одну вещь, которая для Ники представляла опасность почти смертельную, а именно вызвал домашнего врача семьи Морозовых, доктора Селивановского.

Об этом Морозов Нике ничего не сказал, и потому, когда дверь в комнату раскрылась и на пороге возник доктор, она от ужаса просто оледенела.

– Ну-с, молодой человек, что там у вас болит? – бодро улыбнувшись, доктор приставил к кровати стул и сел на него.

Пару секунд Ника только губами беззвучно шлепала, как выброшенная на берег рыба, потом собралась с силами и просипела:

– Ничего!

– Так уж и ничего? – усмехнулся Селивановский, вытаскивая из докторского своего саквояжа стетоскоп и медицинскую ложечку, с помощью которой все доктора осматривают горло пациентам. – А что же голос такой сиплый?