АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 21)

Оказалось, после того как большевистскую пулю вынули у Загорского из руки, помощник не выбросил ее, а перелил заново. По его мнению, Нестор Васильевич должен был этой самой пулей застрелить своего обидчика – большевика, который пытался его убить. Идея эта Загорскому совершенно не понравилась.

– Во-первых, – сказал статский советник, – я даже не знаю, кто в меня стрелял. Во-вторых, это дурной вкус. И наконец, в-третьих, если пуля будет в пистолете, как я подгадаю, чтобы именно ей выстрелить в большевика? А если до этого придется стрелять в кого-то другого?

– Ганцзалин все предусмотрел, – гордо отвечал китаец. – Господин теперь будет носить два пистолета. Один – с обычными пулями, другой – только с этой одной. Когда появится большевик, вы вытащите второй пистолет и убьете его этой пулей.

К сожалению, господин наотрез отказался следовать этой мстительной идее.

– Никого я убивать не буду, – отвечал он, – если хочешь, сам его убей. И вообще, не донимай меня дурацкими выдумками, мне не до того.

Китаец был смертельно обижен и после этого до конца дня с хозяином не разговаривал.

Однако, когда шеф взялся за дело Морозова, помощник внезапно воспрянул духом.

– Савва наживкой будет? – догадливо поинтересовался он. – Большевики на него клюнут, а мы посадим их уже надолго.

– То, что ты говоришь, безнравственно, – нахмурился Нестор Васильевич. – Впрочем, по некотором размышлении могу сказать, что в твоих словах есть кое-какой смысл.

Китаец важно отвечал, что в его словах всегда есть смысл, а то, что он предлагает, по-русски называется «одним я́йцем убить двух зайцев». Загорский покачал головой и заметил, что русский фольклор не идет ему на пользу и что, если дело пойдет так дальше, с Ганцзалином очень скоро уже стыдно будет появиться в приличном обществе.

– Между прочим, – сварливо заметил помощник, – Ника ваша приказа не исполнила. Пробралась в дом к Морозову и устроилась его личным камердинером…

– Это говорит только о том, что я в ней не ошибся, – кивнул Загорский. – Молодец девчонка, а будь она мальчишкой, в нашем деле вполне могла бы достигнуть высот.

Ганцзалин пробурчал, что мир полон глупостей. Взять хотя бы ту же Россию: императрицей женщина тут может стать, а сыщиком – нет. Загорский на это отвечал, что, как говорили древние, времена меняются, и когда-нибудь, лет через сто, в России, вероятно, появятся женщины-сыщики. Сейчас же, действительно, рассчитывать на это сложно.

– Женщины думают сердцем, – буркнул помощник. – Вы дали ей приказ, а она на него наплевала.

– Вовсе нет, – отвечал Загорский. – Ты же помнишь, что говорил Конфуций относительно благородного мужа? Благородный муж может использовать людей. Но благородный муж использует людей, не принуждая их. Он устраивает все так, что люди делают все по своей воле. Вот так же и с Никой вышло.

Физиономия Ганцзалина немного просветлела, он взглянул на хозяина.

– Вы очень хитрый, – проговорил он. – Вам надо было родиться китайцем.

– После стольких лет общения с тобой я уже фактически стал китайцем, – проворчал Нестор Васильевич. – Однако хватит пустых разговоров. Мне срочно нужно познакомиться с мадемуазель Терпсихоровой.

Амалия Терпсихорова, с которой так спешил познакомиться статский советник, была молодая актриса из списка Цимпер. Она входила в число тех, кто, по мнению Андромахи Егоровны, сильно пострадал из-за того, что студия новых форм Станиславского так и не начала свою работу.

Могло показаться странным, что за десять минут до этого Загорский решил, что участие в травле Морозова со стороны театральных людей представляется маловероятным, и тут же собрался расследовать эту сомнительную версию. Однако статский советник не руководствовался только разумом, он ориентировался и на свою интуицию. И эта самая интуиция говорила ему, что дело обстоит не так просто и что на, казалось бы, совершенно тупиковом пути могут ждать его неожиданные и важные открытия.

– Если в театре убивают человека, то к этому причастны либо его товарищи-актеры, либо публика, – заметил Загорский. – Вряд ли кто-то заявится в театр со стороны…

– Да, но в театре как раз пока еще никого не убили, – возразил ему Ганцзалин.

– Лиха беда начало, – отвечал статский советник, привычным движением засовывая браунинг в карман пиджака.

– Мне пойти с вами? – спросил помощник.

– Полагаешь, я не справлюсь с актрисой?

– Смотря по тому, что вы собираетесь с ней делать, – ухмыльнулся китаец.

Нестор Васильевич сказал, что это вряд ли будет репетиция пьесы «Ромео и Джульетта», скорее уж сцена из «Отелло», где венецианский мавр допытывается у жены, куда она девала его платок. Впрочем, как обычно бывает с женщинами, наверняка придется импровизировать.

И он вышел из кабинета.

– Баба с возу – кобыле приятно, – заметил помощник, устремляясь следом за господином…

Актриса Амалия Терпсихорова, по паспорту – Татьяна Петровна Пустельга, жила в доходном доме Малюшиных на Садовой-Спасской.

Трехэтажное кирпичное здание пребывало в явном запустении: облупившаяся до кирпичей штукатурка, грязные окна, рассохшаяся дверь парадного входа, который в любом другом доме легко мог сойти за черный. Чтобы дверь не стояла полуоткрытой, находчивые хозяева приспособили к ней несколько кирпичей, висевших на веревке и представлявших некоторую угрозу для входящих и выходящих из здания.

– Артисты русские до сих пор получают совсем небольшое жалованье, – заметил Нестор Васильевич, – вот им и приходится жить бог весть где, если не выразиться еще более определенно.

Поднявшись по шаткой нечистой лестнице на второй этаж, они постучали в нужную квартиру. При столкновении с кулаком дверь произвела какой-то пустой и вместе с тем жалобный звук.

– Ну что еще?! – раздался из-за двери раздраженный женский голос. – Что же вы всё беспокоите меня, я же сказала, деньги за жилье будут на следующей неделе!

Статский советник никак не прокомментировал это заявление, но лишь постучал еще раз.

Спустя несколько секунд дверь открылась, и Загорский оказался лицом к лицу с молодой миловидной женщиной с заплаканными глазами. Она была одета в скромное, несколько поношенное серое платье с отложным воротником и, если бы не выражение лица, одновременно дерзкое и испуганное, вполне могла бы сойти за монашенку или какую-нибудь послушницу в монастыре.

– Я же говорила вам… – воскликнула она, но тут, разглядев в полутьме лица двух незнакомых мужчин, один из которых выглядел весьма пугающе, ойкнула и попыталась захлопнуть дверь у них перед носом. Однако ей это не удалось: Ганцзалин чрезвычайно проворно поставил ногу на порог.

– Госпожа Терпсихорова? – осведомился статский советник, вежливо приподнимая шляпу. – Или вернее обращаться к вам мадемуазель Пустельга?

– Что? Что такое? – испуганно заговорила барышня, пятясь назад. – Вы из овощной лавки? Я им говорила, что пришлю деньги в конце месяца, а они все никак не возьмут в толк, что я актриса, существо эфирное. Мне надо хорошо питаться, иначе я не смогу убедительно представлять на сцене. А если я не смогу играть на театре, то к чему вообще мое бренное существование?

– Мы не из лавки, – внушительно сказал Нестор Васильевич, делая шаг в комнату, – и даже не из магазина. Позвольте представиться, статский советник Загорский. А это мой помощник, Ганцзалин.

– Японец? – с неожиданным любопытством осведомилась Терпсихорова.

– Скорее уж китаец, – отвечал Нестор Васильевич, оглядывая комнату.

Обстановка в квартире была самая скромная: белые оштукатуренные стены, узкая девичья кровать под сиреневым покрывалом, обшарпанный платяной шкаф, два деревянных стула. Даже письменного стола или бюро тут не имелось. Единственным указанием на то, что здесь живет барышня, да к тому же актриса, было большое зеркало у стены.

– А зачем мне письменный стол? – чирикнула мадемуазель Амалия. – Я ведь не драматург, не Чехов какой-нибудь и не Горький даже. Актриса должна хорошо спать и хорошо питаться, все остальное – от лукавого.

Не дожидаясь приглашения, Загорский сел на один из двух стульев и положил ногу на ногу. На другой стул незамедлительно уселся Ганцзалин и тоже забросил одну ногу на другую. Терпсихорова в растерянности заморгала глазами.

– Сударыня, – сказал статский советник с необыкновенным достоинством, – я большой поклонник театрального искусства вообще и вашего таланта в частности.

– Вот уж нет, – живо отвечала актриса, – ничего у вас не выйдет, даже не рассчитывайте! Тут уже ходил один такой любитель театральной натуры, за все время подарил мне один только чахлый букетик георгин. И за этот самый букетик такого хотел от меня добиться, что я, как честная девушка, не решаюсь даже высказать при дружественных нашему государству китайцах.

Нестор Васильевич отвечал, что его китаец – человек закаленный и на своем веку слышал еще и не такое. Однако он не по этой части. Он не из тех, кто смотрит на актрис как на клубничку…

– А как же вы на них смотрите? – озадаченно спросила барышня.

Он, Загорский, видит в актрисах исключительно служительниц муз. Он ценит талант, искусство, проникновение в роль, то экстатическое состояние, которого добиваются они, погружаясь в образ.

– Да, – кивнула мадемуазель Амалия, – по части экстазов и погружений нет мне равных среди московских актрис. Вот только режиссеры не все это понимают.